Генри Лайон Олди 
Черный ход

Олди Г. Л. Романы – 

Генри Лайон Олди
Черный ход

На обложке использовано изображение с сайта Vecteezy из раздела Cowboy Vectors by Vecteezy 

* * *

Рут и так приходится нелегко с этой сворой демонов, и каждое сказанное здесь слово наверняка станет известно им.
Стенли Эллин, «Восьмой круг»

Пролог

Вечерняя заря угасала на западе.
Последние отблески падали на уступы Скалистых гор, словно лепестки дикой розы. Темнели, превращались в давленую вишню, подергивались пеплом. Ночь заявляла свои права на участок, оформленный по всем правилам в земельном управлении небесной канцелярии, по два с половиной доллара за акр – Великие Равнины, моря бизоньей травы, холмистые предгорья, поросшие саскатуном и можжевельником, суровые пески Красной пустыни на юге, край бесчисленных озер и сосновых лесов, что раскинулся к северу.
Боясь замарать перышки, ущербная луна вскарабкалась повыше. В ее присутствии звезды тускнели, утрачивали блеск, делаясь едва различимыми. Желтый совиный глаз не мигая взирал на прерию, высматривая поживу. В любую секунду луна была готова распахнуть крылья, сорваться с места и камнем упасть на добычу.
Одинокий всадник ехал шагом.
Здесь, на краю индейской территории, мало кто рисковал путешествовать в одиночку. А в темное время суток – считай, никто. Однако всадник, похоже, не был обеспокоен. Руки его лежали на луке седла, перебирая повод, как священник перебирает четки. Тень от шляпы, низко надвинутой на лоб, не позволяла разглядеть лицо. Бледный свет луны не мог справиться с этой упрямой тенью.
Пользуясь случаем, лошадь на ходу опускала морду, срывая метелку дикого овса или пучок сочных, налившихся молочной мякотью колосков житняка. Всадник ей в этом не то чтобы потворствовал, но по крайней мере не мешал.
Воздух полнился запахами чабреца, полыни и шалфея. Время от времени все это забивал аромат цветущих флоксов. Прохладный ветер играл с по́лами расстегнутой куртки всадника, но сил его хватало только на бахрому. Качнуть как следует плотную воловью кожу у ветра не получалось. Утомившись, он чуткими пальцами огладил две кобуры с револьверами – и унесся прочь, в сторону Элмер-Крик.
Застегнутые клапаны кобур ясно говорили о том, что их хозяин не ждет нападения.
Впереди показалось одинокое строение. В мутном окне теплился желтый огонек – младший брат луны. Одиночество хибары было обманчивым – подъехав ближе, любой обнаружил бы в ста ярдах от нее две дюжины времянок, собранных на скорую руку. В дело пошли обломки досок, листы кровельной жести, куски брезента, бычьи шкуры, старые и потрескавшиеся, сланец, ветки, бревна, какие помельче.
Крыша над головой есть? Ветер не задувает?
Ну и ладно.
Облавной дугой времянки обступали по краю неглубокий котлован. На дне котлована копилась смола – ночная тьма. Она казалась жирной, маслянистой, гуще ночи, павшей на прерию. Неудивительно: к запахам растений здесь явственно примешивался тяжкий дух сырой нефти, а в черных тенях тускло отблескивала металлическая конструкция, напоминавшая гигантского палочника – нефтяной насос.
Всадник тронул повод.
Лошадь послушно взяла левее, обходя нефтепромысел. Копыта ступали мягко, звук был глухой, тихий, едва слышный с десяти ярдов. Подберись кто-нибудь к всаднику, обнаружил бы, что все четыре лошадиные ноги тщательно обмотаны тряпками.
Быть услышанным всадник не желал.
Оставив промысел за спиной, он двинулся вглубь индейских земель. Трижды останавливался, слушал ночную музыку. Шорох травы под ветром. Далекое тявканье койота. Шелест крыльев нетопыря, перечеркнувшего щербатый лунный диск. Вздохи камыша на берегу реки.
Дыхание людей.
Дозор шошонов, притаившийся в высокой траве, знал, что белый человек не способен их видеть или слышать. Тем не менее, по спинам воинов пробежал зябкий холодок. Этот бледнолицый – не дух ли он? Старики говорили, после полуночи в здешних краях можно встретить коварных нинимби , только прикидывающихся людьми.
Зазеваешься, наградят лихорадкой.
Всадник тронул лошадь пятками. Он проехал в двадцати шагах от шошонского дозора, углубился в прерию еще на полмили, а потом свернул на восток. Он возвращался обратно, но не тем путем, которым прибыл. В сторону индейцев всадник даже не взглянул.
Путь вывел его опять к нефтепромыслу, но теперь индейская территория осталась у всадника за спиной. Спешившись в узкой ложбинке, он стреножил лошадь и змеей скользнул вверх по склону.
Вскоре он уже лежал на краю котлована. Удовлетворенный темнотой и безмолвием, царившими вокруг, больше не прячась, встал в полный рост. Извлек из-под куртки кожаный мешочек, развязал шнурок. С холодным любопытством луна глядела через его плечо на пук промасленных тряпок. Человек взвесил тряпье на ладони: похоже, оно было достаточно тяжелым. Не иначе, внутри притаился камень или кусок железа.
Чиркнула спичка. С шипением вспыхнул огонек, исходя вонючим сернистым дымом. Тряпки занялись сразу. Широко размахнувшись, человек швырнул горящий комок в самый центр котлована. Можно было подумать, с неба упала звезда.
Когда полыхнуло жаркое пламя, на склоне уже никого не было.

Часть первая
Несчастье тридцать восьмого калибра

Глава первая

Дюжина несчастных случаев. – Знание жизни. – Орел и решка. – Служить и защищать! – Мазурка ля минор. – Вы меня не узнаёте? 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Три несчастья, Абрахам.
– Больших или малых, мисс Шиммер?
– Три малых.
– Уверены?
– Ты и ангела искусишь. Два малых и одно большое.
Лавка просторная, хоть танцы устраивай. В окнах пляшут лучи утреннего солнца, врываются под крышу, играют в чехарду на полированном металле оружия. Самые дерзкие крадутся в дальний от дверей угол, рассыпаются гурьбой веселых зайчиков. Их манит стойка с магазинными карабинами, помеченными клеймом компании «Winchester Repeating Arms», однозарядным «ремингтоном» и винтовкой Генри – старой, дешевой и безотказной как шлюха в салуне «У Счастливчика Джо».
Дюжина револьверов, словно отряд федеральных маршалов, дремлет в тени, на полках высокого орехового шкафа с застекленными дверцами. Стена напротив шкафа истыкана крючками и гвоздями. Ее оккупировали кожаные патронташи и широкие пояса с пряжками из стали и латуни. Каждый пояс снабжен новенькой скрипучей кобурой.
Есть в них что-то от кубла гремучих змей, а может, от связок колбас, висящих в погребе. Тут все зависит от воображения и жизненного опыта зрителя.
– У вас тридцать восьмой, как обычно?
– Я не меняю привычек.
– Вот, пожалуйста.
Три блестящих патрона бок о бок встают на прилавке: троица солдат. Новенькая, с иголочки форма; округлые каски. Нет, солдаты здесь ни при чем. Три стопки виски, выставленные услужливым барменом. Рано или поздно у кого-то будет жестокое похмелье.
– Еще что-то?
– Дюжину несчастных случаев.
– Прекрасный выбор. Несчастные случаи – наш конек.
– И шесть проклятий.
– Все, как вы любите, мисс Шиммер. С вас один доллар восемьдесят пять центов.
– Ты шутишь?!
– С кого другого я бы взял два доллара десять центов, а то и два с половиной. Постоянным клиентам скидка. Кстати, в продаже имеются отличные «черные полосы». На днях с почтовым дилижансом завезли из Майн-Сити, прямиком с центрального склада компании.
– С дилижансом?
– Они согласились взять ящик-другой. Желаете?
– Парочку. И выбери почернее!
– Они все темны как ночь. Два доллара ровно, только для вас.
Рут сгребает патроны, бросает в карман пыльника. Взамен она швыряет на прилавок горсть монет по пять, десять и двадцать пять центов. Она ждет, что Абрахам, тощий старик в черном расстегнутом жилете, надетом поверх клетчатой рубашки, пересчитает деньги. Она всегда ждет этого, зная, что не дождется. Такая игра. Улыбаясь, Абрахам смахивает деньги в ящик под прилавком. Он двигается с живостью, не свойственной его почтенному возрасту.
Ящик он запрет на ключ, когда Рут выйдет на улицу.
«Абрахам Зинник: все для шансфайтеров». Оружейные лавки с такими вывесками Рут встречала повсюду, от Небраски до Техаса. Можно сказать, они преследуют Рут Шиммер.
– Скажи, Абрахам…
Торговец удивлен. Сделка состоялась, но клиентка задерживается. Клиентка хочет поболтать? Оружейная лавка – не лучшее место для досужих разговоров. Здесь слишком много оружия, это наводит на дурные мысли.
– Как тебя зовут на самом деле?
– Разве это имеет значение, мисс Шиммер? Когда мы нанимаемся на работу, первое, что мы обязуемся – откликаться на имя Абрахам. Мистер Зинник говорит, что это визитная карточка фирмы.
– Зачем? Странное обязательство.
– Вам так проще. Я имею в виду, вам, клиентам.
Рут достает револьвер из кобуры. Лицо Абрахама остается спокойным, на губах возникает легкая улыбка. Торговец не тот человек, чтобы счесть это движение угрозой. Да и Рут Шиммер не тот человек, чтобы заинтересоваться содержимым денежного ящика. Задумчиво покусывая нижнюю губу, Абрахам следит, как Рут возвращает купленные патроны из кармана на прилавок.
Не все, только шесть.
Два несчастья, два проклятия, две «черных полосы».
Патроны похожи друг на друга, как близнецы. Никакой маркировки, пояснительных надписей на гильзах. Зачем? Абрахам прекрасно знает, что именно лежит на прилавке. Шестое чувство, чутье торговца, обслуживающего шансфайтеров, сродни чутью самих шансфайтеров, иначе и быть не может. То же чутье говорит Абрахаму, что шансер клиентки – левый револьвер, сказали бы стрелки, чуждые шансфайтерству – пустой, но это продлится недолго.
Он прав. Рут начинает заряжать револьвер.
Всем своим поведением женщина демонстрирует, что никуда не торопится. Один за другим патроны занимают места в каморах барабана. Рут способна опознать назначение каждого заряда, где бы он ни был – на прилавке или в револьвере. Черт возьми! Спроси Абрахам, и она без ошибки ответит, что первым вылетит из ствола, вздумай она стрелять.
– Молния, – произносит Абрахам.
Рут кивает. В ее руках «Молния» – вороненый кольт тридцать восьмого калибра. В солнечном свете ствол отливает синевой. Полтора фунта с патронами, лучше не придумаешь для женской руки.
– Молния, – повторяет Абрахам. – Отличное название.
Дверца для заряжания со щелчком встает на место, скрывая патроны от досужих взглядов.
– Я не люблю похабных шуток, – предупреждает Рут.
Рукоять шансера изготовлена в форме изящной птичьей головки. Щечки из темного кедра с рубчатой насечкой. В верхней части рукояти изображен мустанг, заключенный в овал. Мустанг встал на дыбы, перед мордой развевается прядь гривы, делая животное похожим на единорога.
У мустанга торчит возбужденный член. Дураки, встречавшиеся Рут чаще, чем хотелось бы, связывают название с этим членом. Молния, хохочут они. Эй, красотка, отличный выбор! В краях, где мужчины и женщины каждый день имеют дело со скотом, жеребец, готовый покрыть кобылу – обычное дело. Ничего такого, что смутило бы даже ребенка. Но скотство есть скотство, люди готовы делать его из чего угодно.
Абрахам разводит руками. И в мыслях не держал, показывает он. За кого вы меня принимаете?
– Ты меня впервые видишь. Тем не менее, – Рут опускает шансер в кобуру, – когда я вошла, ты сразу стал звать меня мисс Шиммер. Откуда ты узнал, кто я?
– Когда мы нанимаемся на работу в фирму мистера Зинника, второе наше обязательство – держать язык за зубами. Извините, мисс Шиммер, ничего личного. Но ради вашего расположения я рискну объясниться. Вокруг не слишком много женщин, избравших вашу профессию. Кроме вас, я слышал только о Веселой Мэри. Ее убили в прошлом году на Мормонской тропе.
– Да? Жаль.
– Мне тоже. Она не скупилась на чаевые.
– Поэтому ее убили, а я еще жива. Как тебе мое чувство юмора?
– Юмор? Я бы сказал, знание жизни. Как вам мой жилет, мисс Шиммер?
Старик оглаживает жилет ладонями. Застегивает пуговицы.
– Этот фасон был в моде еще до того, как Адама с Евой изгнали из рая. Почему ты спрашиваешь?
– Ваш пыльник вышел из той же допотопной мастерской. Он на два размера больше, чем следовало бы. Широк в плечах, висит ниже колен. На разрезе сзади не хватает трети пуговиц. Заштопан в десяти местах…
– Ты забыл упомянуть отвратительную полосатую подкладку. И этот цвет… Слежавшийся песок приятней для глаз. Мой пыльник давно заслуживает места на свалке.
– Почему же вы его не выбросите?
– Не твое дело.
– Отличный ответ, мисс Шиммер. В сущности, на ваши вопросы я ответил точно так же, только другими словами. И говоря о молнии, я не имел в виду конские стати клейма. Я ценю оружие за другие достоинства.
– Это пыльник моего дяди. Это память.
– Благодарю за откровенность. Я польщен вашим доверием.
– Всего доброго, Абрахам, или кто ты там.
– Удачного дня, мисс Шиммер.
Рут выходит из лавки. У нее скверное настроение. Разговор с торговцем тут ни при чем. Напротив, беседа с Абрахамом пришлась очень кстати. До нее настроение Рут Шиммер было отвратительным, а сейчас просто скверное.
Прогресс, думает Рут.
Ветер несет пыль вдоль улицы. Пыль рыжая, улица пустая.

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Призрачный шарик жужжит, вертится на столе. Луч солнца дробится, споткнувшись об него, рассыпает по комнате блики. На миг шарик вспыхивает. Джош моргает, поймав слепящий сполох; щурится, трет левый глаз. Шарик замедляет вращение, превращается в серебряный моргановский доллар. Монета крутится на ребре, начинает вихляться как пьяная, заваливается набок. Глухой дребезг, постукивание. Доллар выписывает еще десяток-другой затухающих «восьмерок».
Успокаивается, лежит смирно.
– Решка! – возвещает Сэм Грэйв.
Он одаривает Джоша улыбкой – такой, что впору снова тереть глаз. Улыбка у Сэма отличная, честная. Без подленькой хитрецы, гадкой угодливости. Зубы белые-белые. Чистый сахар по контрасту с лоснящейся физиономией цвета сапожной ваксы. Шутят, что мамаша по утрам умывала его нефтью.
Да, Сэм – черный. Сэм мечет нож лучше всех в Элмер-Крик.
Что-то не так, сэр?
– Я выиграл! Твоя дальняя часть города.
– Иди к черту, Сэм.
Джош бросает косой взгляд в сторону окна. Там, полускрыт колышущейся занавеской, стоит его тахтон . С годами тахтон стал чертовски похож на Джоша: лицом, статью, повадками. Это увидел бы всякий и, возможно, удивился бы, да вот незадача: никто не видит тахтона. Никто, кроме Джоша. Даже Сэм, а уж Сэм подмечает все на свете! Перышко, вырванное из воробьиного хвоста, прилипло к морде кошки – Сэм приметит его с двадцати шагов. А тахтона для Сэма нет, хоть пялься в упор! Тахтон есть только для Джоша, и спасибо Господу за это, леди и джентльмены. Почему? Ну, хотя бы потому, что иначе Джош затруднился бы объяснить кое-какие вещи.
Воображаемый друг. Верный спутник.
Ангел-хранитель.
Иногда Джош сомневается насчет ангела. Но если судьба в трудную минуту сунет вам в руку заряженный револьвер, станете ли вы капризничать? Выяснять, кто его изготовил: полковник Сэмюель Кольт или кузнец Элифалет Ремингтон? Вот-вот, господа хорошие: сперва мы будем стрелять, а потом разбираться. Нет, потом мы тоже будем стрелять.
«Ты куда смотрел? – беззвучно, одними губами спрашивает Джош. Произнеси он это вслух, прозвучало бы как упрек. – Решка? Как ты мог допустить?!»
Тахтон пожимает плечами. Орел? Решка? Джош, ты действительно считаешь, что я буду заниматься такими пустяками? Ты меня совсем не уважаешь, приятель. Поди заколоти револьвером гвоздь. Прибей рукоятью муравья. Пальни из пушки по ласточкам.
Вид у тахтона обиженный, но это притворство.
Знак: отстань и не досаждай.
– Иди к черту, Сэм, – повторяет Джош.
– От Ривер-роуд до Шанхая. О, масса Джош, вы просто везунчик!
И снова рот до ушей.
Джош не выдерживает, улыбается в ответ. Он проиграл. На его долю выпала дальняя часть города. Там салун «У Счастливчика Джо», где вечно случается какое-нибудь дерьмо. Но Сэм радуется так искренне, что ответить ему мрачным взглядом значит гореть в аду за грехи свои. Сказать по правде, Джош завидует этому парню.
Кто самый счастливый человек на белом свете? Вот он, перед вами.
Не верите, сэр? Думаете, Сэм Грэйв дурачок? Блаженный? Желаете над ним поглумиться? Это вы зря. Тут вам бизонья Осмака, а не цыплячий Кентукки. Кулак у Сэма – что твоя кувалда. Звезды давно видели? Средь бела дня, а?! И одна из них – звезда помощника шерифа на груди бравого мистера Грэйва. Кому охота, чтобы у него в ухе гремел церковный колокол? Вам неохота? У вас есть здравый смысл, сэр.
Скажем по секрету: кое-кто, случалось, нарывался.
– Ну что, масса Джош, пора на службу?
– А посуду мыть кто будет? Генерал Хэнкок?
– А воду таскать?
– Сегодня твоя очередь.
– ОК, я таскаю, ты моешь.
Вдвоем дело спорится. Один воду от колонки носит, другой тарелки моет. Один бекон жарит, яйцом заливает, другой в доме прибирает. Один, другой… Грешно так говорить, но старый Фред Вестингауз, земля ему пухом, очень вовремя Богу душу отдал. Наследников у Фреда не нашлось, завещания он не оставил, дом перешел в городскую собственность и в итоге достался Джошу с Сэмом.
Служишь городу – получи от города хлеб и кров. Все по-честному. Шериф Дрекстон, конечно, тот еще трудяга-законник. Чтобы он задницу от кресла оторвал, Содом Гоморрой накрыться должен, не меньше. Однако Джош с Сэмом его сообща допинали: отправился к мэру – аж через площадь! Договорился насчет крыши над головой для своих подчиненных.
Домишко неказистый, но крепкий. Пара комнат, кухня, чердак. Узенькая веранда восьми шагов в длину. Крышу перекрыли, не течет. Все лучше, чем в клоповнике «Меблированных комнат миссис Дженкинс». И платить за жилье не нужно: дом муниципальный, а мы на службе.
Шестьдесят пять центов в день на брата. Такие деньги на дороге не валяются. Нет, сэр, не валяются! А если валяются, покажите мне, где, сэр?
– В полдень в конторе?
– Как обычно.
Удачи друг другу желать – только время зря тратить. Что может случиться в Элмер-Крик до полудня? Вот вечером, когда стемнеет – другое дело. Тут не зевай! Без смертоубийств, к счастью, обходимся. Четверка помощников шерифа бдит; пятый, Соммс, не в счет. Соммс третий год подряд сторожит тюрьму – ряд тесных камер в одном здании с конторой шерифа. Сторожит? Дрыхнет без задних ног, взгромоздив эти самые задние ноги на подоконник. Отдыхает после битв с зеленым змием.
Дрекстону он приходится дальним родичем, вот и не выгоняет.
Сэм уходит первым. Джош не двигается с места. Достает два «ремингтона» 44-го калибра. Курки – на предохранительный взвод. Открыть зарядные дверки. Прокрутить ладонью барабаны: один, другой. Прислушаться к масляным щелчкам. Не заедает, ход мягкий, звук правильный. Теперь можно и зарядить. Да, сэр! Оружие следует содержать в исправности и проверять каждое утро. Это нынче служба – не бей лежачего. А еще года три-четыре назад…
Что было, то воды Змеиной реки унесли. Сейчас Джошуа Редман – законопослушный гражданин; более того, представитель закона! И это нам нравится. Да, сэр! Очень нравится! Приличное жалование, крыша над головой, уважение.
Работенка непыльная.
В приоткрытую дверь врывается ветер. Швыряет в лицо пригоршню ржавчины – вездесущей осмакской пыли. Ну да, непыльная работенка! Джош отчаянно чихает. Прочихавшись, ухмыляется. Что сегодня способно испортить ему настроение?
Ничто!
Он протирает револьверы тряпкой. Физиономию – полотенцем. Любуется на свое отражение в мутной луже треснутого зеркала. Привычно вздрагивает: всякий раз мерещится, что трещина – шрам через все лицо, как от лихого сабельного удара.
Ритуал выполнен.
Вперед, служить и защищать!
Тахтон отлипает от окна, смеется. К чему Джош так и не привык, это к тахтоньему смеху. Всякий раз невпопад, будто джига на похоронах. Кудахчет курицей! Джош грозит тахтону кулаком, тот отмахивается. Ладно, мол, тебе. Не нравится, не буду смеяться.
Он всегда обещает. И всегда обманывает.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

«Белая лошадь».
На вывеске, прямо под надписью, лошадь. Плод художественных усилий маляра, когда-то она была белой. Сейчас облупленная, в царапинах и пятнах.
Деревянные стены, каменный фундамент. Два этажа. Первый – салун, второй – комнаты для шлюх и постояльцев. Из дальнего окна свешиваются чьи-то стираные подштанники. Полощутся на ветру, хотят улететь.
Двери: крылья летучей мыши. По центру дырка-сердце.
Рут входит в салун. Мышь за ее спиной долго хлопает крыльями. Можно подумать, это подштанники влетели следом. С минуту Рут стоит неподвижно. Ждет, пока глаза привыкнут к сумраку, слушает музыку. Что это? Песни из экстраваганцы «Мрачный жулик» в переложении для рояля. Четырнадцать лет назад была премьера в «Нибло-Гарден», об этом писали в газетах, заказ нот с доставкой на дом…
Все, хватит.
Долой воспоминания! Мало ли, что там было четырнадцать лет назад? Слишком давно, слишком больно. Хочешь этой ночью видеть кошмары? Не хочешь, только кто тебя спрашивает…
Она проходит через салун, не глядя по сторонам. Поднимается на крошечную, размером с чайное блюдце, эстраду. Садится на свободный стул рядом с тапером. Дряхлый старик, тапер не делает ей замечания. Он вообще ничего не замечает вокруг. Пьян? Судя по дыханию, да. В тапере живы только руки, длинные пальцы с распухшими от возраста суставами.
Руки взлетают над клавиатурой и больше не возвращаются. Тапер берет стакан с виски, делает глоток. Тапер отдыхает. «Мрачный жулик», четырнадцать лет назад. Что там было еще, кроме «Мрачного жулика»?
Удивляясь самой себе, Рут начинает играть. Ей неудобно. По-хорошему, тапера следовало бы подвинуть. Музыка приходит сама, но беглость пальцев ушла безвозвратно. Кажется, что суставы распухли не у тапера, а у вас, мисс Шиммер.
Черный лак инструмента. Царапины.
Подпалины от окурков.
Не выпуская стакана, тапер щекочет клавиши левой рукой. Помогает. Временами он рокочет басами в духе негритянских духовных песен, но это так, шутка. Каждый развлекается на свой манер.
С помощью старика Рут добирается до конца дороги.
– Шопен, – с отвращением произносит тапер. Глаза его закрыты. Видно, как под черепашьими ве́ками движутся глазные яблоки. – Мазурка ля минор. Крошка, с чего ты решила, будто умеешь играть?
Рут пожимает плечами. Ей нечего сказать.
– Однажды я решил, что умею стрелять, – смех у тапера скрипуч, как несмазанные дверные петли. – Эта глупость вышла мне боком. Ты отделалась легче, ты везучая.
Рут встает.
– Спасибо, – говорит она.
– Десять лет, – отвечает тапер.
– Четырнадцать, – машинально поправляет Рут.
И приходит в себя:
– Что? О чем вы, мистер?!
– Десять лет, мисс. Вы заходили в «Белую лошадь» десять лет назад. Я был моложе, мое зрение еще не угасло. Я запомнил вас. Сейчас я вас не вижу, но помню эту искалеченную мазурку. Вы сели рядом со мной и заиграли Шопена. Так же бездарно, как сейчас. У вас какие-то счеты с Шопеном? Личная вражда?
Надо же! Рут действительно была в салуне десять лет назад. Играла мазурку? Нет, этого она не помнит. Дядя Том был жив, они ездили вместе. При жизни дяди Тома все было иначе. Когда ты чувствуешь себя защищенной, это и есть жизнь.
Когда ты всего лишь умеешь защищаться, это не жизнь, а черт знает что. Даже если ты умеешь нападать, это ничего не меняет.
Не двигаясь с места, Рут стоит у пианино. Разглядывает салун, сравнивает день сегодняшний с днем минувшим. Тапер допивает виски, легонько трогая басы. Он прежний, только слепой. Пианино? Кажется, новое. Судя по звуку, точно новое. Что еще?
Люстра кованая, старая.
Газовые рожки́, латунный обод. Крепежные тросы, кольца. Финтифлюшки из стекла. Рут помнит эту люстру. Десять лет назад «Белая лошадь» была дыра дырой. Люстра символизировала претензии хозяина на грядущее процветание. Свечи? Угроза пожара. Светильники на стенах? Горячее масло капает на головы клиентов. Не хотите ли газовую люстру?! Рожки́ накалялись, лопались, стекло опять-таки летело клиентам на головы, но люди терпели, не жаловались. Чего не вытерпишь ради прогресса?!
Стол с рулеткой. Новый.
Два зеленых стола для игры в карты. Новые. Дальний пустует. За ближним скучает чернявый красавец лет тридцати, тасует колоду одной рукой. Волосы зализаны, блестят. Щеточка усов. Бархатный сюртук цвета свежей крови. Парчовый жилет. Из кармашка свешивается часовая цепочка дутого золота.
Шулер.
Рут его не интересует, но шулер на всякий случай улыбается женщине. Как говорится, чтобы руку не сбивать.
За стойкой – пожилой бармен с лицом, похожим на мордочку хорька. У стойки – пьянчуги, завсегдатаи. Бармен ловко запускает стаканы, кру́жки и бутылки по гладкой поверхности дерева. Бармен старый, Рут узнает хорька. Пьянчуги тоже старые, эти всегда старые, даже если новые.
Она спускается с эстрады, садится за свободный стол. Подзывает разносчицу, шуструю толстуху.
– Кружку пива. И чего-нибудь поесть.
– Кукурузная каша. Бобы с мясной подливой, – толстуха барабанит, как по писаному. – Тушеная говядина. С овощами. Свежий хлеб.
– Кашу с говядиной.
– Пиво, каша, мясо. Сейчас будет.
Толстуху Рут помнит. Десять лет назад; минус сорок фунтов жира. Кажется, разносчица тоже помнит Рут. С другими клиентами она разговорчивей. А тут поджала губы, разве что не фыркает.
– Разрешите?
Она не обратила внимания, когда этот парень зашел в салун. Широкие плечи, длинные ноги. Румянец во всю щеку. Фланелевая рубашка, кожаная жилетка. Душа-парень, симпатяга. Такие чаще всего стреляют в спину.
На жилетке – звезда.
– Садитесь, шериф.
– Помощник шерифа, мэм. Джошуа Редман.
Рут молчит. Представиться в ответ? Нет, он тогда не отцепится. Здесь что, недостача шлюх? Или мальчик так стосковался по порядочным женщинам, что готов польститься на тощую задницу Рут Шиммер?!
– Джошуа Редман, – повторяет парень. – Вы меня не узнаёте?
Рут молчит. Узнаёт.

Глава вторая

Осознание и благочиние. – Папаша Бизон. – Тахтон смеется. – Плати за себя, малыш. – Живой, потому что вечер. – Глоток лунного света. – Понадобится много ночей. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Здоро́во, сынок!
– Как поживают ваши суставы, мистер Кэббидж?
Вот же угадала судьба с фамилией зеленщика! Ветер треплет капустные листья на тележке-двуколке. Капуста тоже приветствует помощника шерифа.
– Вопят благим матом, парень. Завтра будет дождь, помяни мое слово…
Эмили Гибсон развешивает на веревках белье своего многочисленного семейства. На миг отрывается от важного занятия, машет рукой:
– Привет, Малыш!
– Добрый день, миссис Гибсон!
– Хочешь молока?
– В другой раз, мэм!
Мэйн-стрит. Оружейная лавка: «Абрахам Зинник: все для шансфайтеров». В лавке Абрахам, один из многих Абрахамов фирмы, обслуживает клиента. Что-то в клиенте смущает Джоша. Боже правый! Это женщина в мужском пыльнике ниже колен. Лица женщины отсюда не разглядеть. Что она там покупает? Муж прислал? При желании в лавке можно приобрести обычные патроны, револьвер, винтовку. Все, что душе угодно для истребления ближних. Ближних? Дальних!
Кто же подпустит к себе того, кого намерен пристрелить?
Салун «Белая лошадь». Приличное заведение, не чета клоаке «У Счастливчика Джо». Сюда мы заглянем после обхода. Раньше утренние обходы не требовались, но теперь, когда в Элмер-Крик что ни день приезжают новые люди…
Прав шериф: гляди в оба, пока один не выбили. Приезжие сразу должны понять: закон не дремлет! Кто тут собрался на скользкую дорожку? Сворачиваете вы, значит, за угол, весь такой с похмелья, в кармане ни цента. Высматриваете, что плохо лежит. А навстречу вам помощник шерифа при звезде и револьверах. И вот уже дурные мысли летят прочь: кыш, вороны! И снисходит на вас осознание и благочиние, как утверждает преподобный Элайджа.
Даже не сомневайтесь, сэр! Это вам Джошуа Редман говорит.
Угловое здание. «Универсальный магазин Фостера». Обе витрины – та, что на Мэйн-стрит, и та, что на Ривер-роуд – надраены до блеска. Отражение Джоша в стекле поправляет шейный платок, сдвигает на лоб шляпу. Парень хоть куда! Ростом не великан? Моложав сверх меры? Это не беда, девушки не за рост любят. А нахальных верзил ждет большой сюрприз, сэр!
Тахтон стоит за левым плечом. В витрине он не отражается, даже для Джоша. Помнится, впервые обнаружив это свойство ангела-хранителя, Джош чуть на мыло не изошел от страха. Знаете, небось, кто в зеркалах не отражается! Избави нас Всевышний от таких «хранителей»!
Два дня маялся, с тахтоном не разговаривал. На третий день отправился прямиком в церковь. Тахтон – за ним. С Джоша семь потов сошло, пока до церкви добрался. А ну как и правда бес? Служба началась, преподобный затянул:
– Господи, услышь молитву мою…
Паства подхватила:
– И вопль мой да придет к Тебе…
Джош глянул через плечо: вот он, тахтон! Порог перешагнул, встал рядом. Осматривается с любопытством. Не корежит его, падучая не бьет. Сила святая прочь не выталкивает. Сгорать в корчах тоже вроде бы не собирается. Подпевает, губами шевелит.
Интересно ему. Впервые, что ли, в церкви?!
Так всю службу вдвоем и отстояли. Народу набилось, что гороху в стручке, на скамьях яблоку упасть негде. На улицу вышел – гора с плеч! Не бес ты, приятель, не отродье сатаны. На радостях раскошелился: вернулся, толстенную пятицентовую свечку поставил. Молитву благодарственную прочел. Своими словами, не по Писанию, зато от души!
«Ты собрался взглядом провертеть дыру в витрине?  – тахтон прерывает воспоминания. Его голос Джош слышит как шелест. Кажется, что в голове растет лес, качаясь под ветром. – Это делается не так.» 
Тахтон шутит. Или не шутит.
Из чистого упрямства Джош не трогается с места. Изучает ассортимент в витрине фостеровского магазина. Коробка гаванских сигар. Пара лаковых туфель – такие в Элмер-Крик носит один мэр. Бутылка Blanton’s Bourbon Whiskey. Топор лесоруба. Длинное топорище сверкает яичной желтизной. Серебряный футляр для спичек. Три колоды карт. Черепаховые гребни. Шейные платки по десять центов. Лопата с упором на конце черенка…
«Убиваешь время? Это делается не так.» 
Два манекена: дама и джентльмен. Лиловое платье с оборками. Твидовый костюм благородного орехового цвета. Когда Джошуа Редман станет шерифом, он купит себе этот костюм.
Ривер-роуд. Чешуя Змеиной реки за милю сверкает на солнце. Снова Мэйн-стрит. Улица делит город на Южную и Северную стороны – и упирается в Шанхай. Здесь обосновались китайцы: желтые деловитые муравьи. В битком набитых трюмах пароходов, где ешь что придется, а мочишься под себя, они сбежали в Осмаку. От чего? От кромешных ужасов, превративших Старый Свет в ад, а Китай пуще всего.
Джошуа кое-что слышал про это дело. Из садового шланга вместо воды начинает бить ядовитый газ. Два квартала пятнистых трупов, раздувшихся на жаре. Небеса рвутся по шву, из багровой подкладки валится удушливая вата. Стая бумажных журавликов оборачивается птицами из серебристого железа, сжигающими город дотла. Спичечный коробок падает на землю, растет, покрывается броней, превращается в чудовище со слоновьим хоботом. Извергает спички – жуткие снаряды, они способны превратить дом в костер. Времена года меняются в течение дня. Воздух убивает детей в утробе матери. Эпидемии болезней, которым нет названия. Бесконечные войны, когда не знаешь, на чьей ты стороне, потому что игральная кость мира лишилась сторон.
В это трудно поверить, оставшись в здравом уме.
Джош расспрашивал тахтона, что да как за океаном. Тахтон молчал. Похоже, и сам не знал. Пришлось довольствоваться всякими враками. Китайцы о прошлой жизни тоже не рассказывают, хоть клещами за язык тяни. Счастливы, небось, тем, что сбежали из пекла! Не бездельничают, не пьют, в карты не играют, в воровстве не замечены, живут бедней церковной мыши, а улыбаются что твои короли – привет Сэму Грэйву.
Перестук молотков. Залихватский визг пил. В Шанхае все время что-то строится. Теперь, когда тянут железную дорогу и в город повалил народ, строят не только в Шанхае. Жилья не хватает, плотники нарасхват. Голландец Ван дер Линден, владелец лесопилки, потирает руки и взвинчивает цены каждую неделю.
Чисто выметенные улочки. Храм. Дома́ здесь как близнецы миссис Гибсон: мелкие, одинаковые. Зато храм китайцы отгрохали на славу: крыша с загнутыми коньками полыхает красной киноварью. У входа – львы из дерева, покрытые дорогущей золотой краской. А может, не львы, а драконы. Джош ни тех, ни других сроду не видел.
– Хелло! – машет от дверей харчевни миниатюрная китаянка.
Это одно из десятка английских слов, которые она знает.
– Добрый день, миссис Ли.
– Чаю?
– Спасибо, не сегодня.
Чай у миссис Ли душистый и темный, с привкусом топленого молока. Однажды китаянка из большого расположения угостила Джоша особым чаем из старых запасов – и Джош едва не сблевал. У чая был вкус рыбы и запах ног скотогона Роберта Краули, только что вернувшегося с дальних выпасов. После этого миссис Ли наливала ему только молочный чай и между ними установилось полное взаимопонимание.
Прощай, Шанхай! Здравствуй, улица Независимости. Гори огнем, салун «У Счастливчика Джо»! Кто это у нас? Ага, папаша Бизон.
Бизон ревет и мычит. В салун папаше хода нет. В дверях маячит Одноглазый Фредди, владелец и бармен в одном чрезвычайно масштабном лице. Фредди жует мятую самокрутку, пускает дым через нос. Сизые завитки застревают в жесткой щетине на щеках.
Что у Фредди в руках? Увесистая дубовая палка.
Сперва Одноглазый хотел назвать салун «У Красавчика Фредди». Но его отговорили, указав на очевидную несообразность. Пришлось остановиться на Счастливчике Джо. Кто это такой, не знала ни одна живая душа, включая Фредди.
Бизон ревет. Бизон качается на нетвердых ногах. Ломиться внаглую он пока не решается. В кудлатой башке осталась толика соображения. Фредди есть Фредди, а палка есть палка. Соображение ведет бой с желанием добавить. Соображение проигрывает.
Сам справлюсь, говорит Джош тахтону. Не лезь.
«Да уж постарайся.» 
Джош кивает Фредди из-за спины Бизона. Хватает папашу за шиворот, оттаскивает от салуна. Бизон соображает с трудом, поэтому не сопротивляется. Но тащить его все равно тяжело: экая туша!
К счастью, поилка для лошадей недалеко.
С удовольствием, чистым как слеза младенца, Джош макает папашу мордой в поилку. Хотел выпить? Пей! Бизон булькает, суматошно машет руками, будто собрался взлететь. Двери салуна содрогаются – там, поперхнувшись дымом, хохочет Одноглазый.
Джош извлекает папашу из поилки. Тот тоже кашляет. Они с Фредди перхают наперебой, давятся, утирают слезы, а потом Бизон требует с убедительностью судьи, назначающего порку незадачливому курокраду:
– Еще!
Еще так еще. Джош не против.
– Хватит! – после третьего раза заявляет папаша.
Садится, прислоняется спиной к коновязи. Отдыхает, обсыхает.
Джош шагает дальше. Тахтон следует за ним. Иногда ангел-хранитель исчезает по своим призрачным делам, но всегда возвращается. С момента их знакомства Джошуа не припомнит случая, когда бы тахтон покидал его больше, чем на полдня.
Центр города. Проулки, где, случалось, находили раненых или избитых до полусмерти. Здесь они с Сэмом месяц назад подобрали узел с краденым добром. Вор бросил добычу и сбежал.
Сегодня все в порядке.
Полдень. Контора шерифа. Сэм уже там. Доклад: происшествий нет, заявлений от горожан нет.
– До вечера свободны!
Вялый взмах руки. Шериф возвращается к прерванному занятию – поглощению яблочного пирога. Пирогами – величиной с доброе тележное колесо – его снабжает вдова Махони. Солнце припекает, под мышками шерифа темнеют пятна пота.
Вот такая у нас служба.

⁂

Он сразу замечает ее.
Народу в «Белой лошади» мало. Скоро тут пьяному негде будет упасть, но это случится позже. Единственная женщина, третий от дверей стол. Сидит к Джошу вполоборота. Держит в поле зрения стойку и лестницу на второй этаж. Краем глаза отслеживает вход и то, что происходит в глубине салуна. Все это так, рутина, не требующая усилий. Джош женщину не интересует. Мазнула взглядом и отвернулась.
Задумалась? Слушает бренчание слепого Якоба?
Привычки стрелка, не будь я Джошуа Редман, сэр! Женщина-стрелок? Гадкий червячок шевелится в памяти. Давний, полумертвый червячок. Копает ход наружу, старается.
«Узнал?» 
Нет.
«Это она была в оружейной лавке. Это она была здесь, в салуне.» 
Тахтон умолкает. У него, как обычно, трудности с временами. Обдумав что-то свое, он продолжает:
«В лавке сегодня, в салуне давно. Теперь узнал?» 
Да.
«Что будешь делать?» 
– Добрый день, мэм. Разрешите?
– Садитесь, шериф.
– Помощник шерифа, мэм. Джошуа Редман.
Женщина молчит. Взгляд ее пуст и тяжел.
– Джошуа Редман. Вы меня не узнаёте?
Взгляд ее пуст и тяжел. Ага, узнала.
– Меня ввела в заблуждение звезда, – говорит она. – Помощник шерифа? В остальном вы не изменились. Да, нисколько.
– Я молодо выгляжу, мэм. Это мое наказание. Меня никогда не принимают всерьез.
– Прекрасный талант. Я вам завидую.
– Но перед вами совсем не тот человек, что десять лет назад. Я изменился, мэм. Добавлю, что вы приняли в этом самое живое участие.
– Неужели? Я польщена.
Она не верит. Отчасти она права.
В мозгу Джоша кудахчут знакомые куры.
Тахтон смеется.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(десять лет назад) 

– Сыграй еще что-нибудь, красотка!
Рут не красотка. Рут не хочется больше играть. Сказать по правде, она даже не знает, зачем играла эту чертову мазурку. Рут двадцать лет, а дьяволу, сидящему в ней, лет сто, не меньше.
Рут спустилась вниз, подошла к стойке:
– Пива!
– Эй, Юджин! Запиши на мой счет!
Мальчик. Румяный, длинноногий. Наглый, как свора чертей. Дьявол в Рут заворочался, тихо рыча при виде дружков из преисподней. Уколол рогами в печень. Кончики рогов у дьявола острей, чем иглы. От них по телу пробежала приятная дрожь.
– Я угощаю!
– Нет.
Рут обернулась к мальчику. Ей было все трудней сдерживать себя. Дядя Том говорит, это пройдет. Она научится, образумится, перестанет видеть врага в каждом безмозглом кобеле. Дядя Том умный, опытный. Он ошибается. Рут никогда не образумится.
– Плати за себя, малыш.
Голос Рут – голос дьявола.
Мальчик побагровел. Какая-то сучка, при всех… Рут читала его мысли, написанные на гладком щекастом лице, как ноты с листа.
– Револьверы, – сквозь зубы процедил он.
Пальцем указал на два револьвера Рут:
– Милые безделушки. Ты носишь их для красоты, правда? Никто не носит револьверы так, как ты, крошка. Ты случаем не хромаешь из-за них?
Он был прав. Никто не носил револьверы так, как Рут. Правый, обычный – низко на бедре. Левый шансер – тоже на правом боку, под мышкой. Рукоять правого кольта смотрела вверх, рукоять шансера была повернута к сердцу.
Насчет хромоты он тоже угадал, только не знал об этом.
– Хромая кляча, – ее молчание дурачок принял за слабость. – На тебе далеко не уедешь. Как ты их выхватываешь, а? Просишь, чтобы тебя подождали?
– А как ты выхватываешь своего дружка?
Кружка пива скользнула вдоль стойки.
– Он маловат даже для одной твоей руки, – Рут поймала кружку, сдула пену. – Стреляет, правда, быстро.
Она цедила свое пиво с таким видом, словно собиралась пить его до Судного дня, а последний глоток сделать после приговора.
– Полагаю, даже если шлюха попросит тебя обождать, ты не сможешь. В этом смысле ты самый быстрый стрелок отсюда до Мичигана.
Салун взорвался хохотом. Публика здесь кучковалась незамысловатая, юмор держала в штанах. Мазурка была лишней, вздохнула Рут. Все, поздно.
Она вздохнула, дьявол рассмеялся.
– Значит, маловат?
Мальчик стал белей известки. Румянец исчез, на скулах заиграли желваки.
– Сыграем, кляча? Вдвоем?!
Пятясь, он отошел к противоположной стене. Между ним и Рут быстро образовалась пустота. Незамысловатая публика такие моменты схватывала на лету.
– Эй, Джош! – вмешался бармен. – Шли бы вы на улицу!
– Не лезь, хорек!
– Это племянница Томаса Шиммера. Он сейчас вернется.
– Срать я на него хотел! Понял?
– Понять-то понял, только он сейчас вернется. Если ты ее застрелишь, тебя повесят. Ну, это в том случае, если Том сам тебя не уложит в гроб.
– Томас Шиммер? Шансфайтер?
Мальчик уставился на револьверы Рут, словно увидел их впервые. Сообразив, что к чему, расплылся в улыбке. Кажется, он придумал новую игру.
– Эй, крошка! Твой шансер против моего револьвера. Ставлю десять долларов на себя!
– Если ты ее застрелишь, – повторил бармен, – тебя повесят.
– Я? Ее?! Собью шляпу, и хватит с нее. За шляпу меня не станут вешать? В Элмер-Крик еще существует закон?
– Хватит болтовни, – подвела итог Рут.
Она повернулась к мальчику лицом. Ей двадцать лет, дьяволу, сидящему в ней, целая сотня, а мальчики, у которых чешется в кобуре, редко доживают до старости. Впрочем, Рут помнила, что в Элмер-Крик существует закон. Дьявол забыл, а Рут помнила.
Знай дурошлеп, кого Рут видит сейчас в нем, он бы сбежал из салуна. Хорошо, что дяди Тома здесь нет, подумала Рут. Том бы все испортил.
– Я готова. Моя шляпа тоже.
Шансер потеплел. Что в каморе напротив ствола?
Несчастный случай.
Мальчик превратился в камень. Злые глаза, рот в ниточку. Пальцы подрагивали над рукоятью. Рут смотрела на дурака так, как умела. Она больше не видела рта, глаз, пальцев. Мальчик сейчас был похож на схему разделки коровьей туши. Тело его разделилось на области: светлые, красные, темные. Области разных оттенков: песок и снег, роза и пурпур, ранний вечер и поздняя ночь.
Взгляд шансфайтера. Талант шансфайтера.
Вечер.
Пусть будет вечер по центру грудины.
Она выстрелила первой. Восковая пуля, какой снабжались все особые патроны, не вылетела из ствола. Рут слышала, что некоторые придурки устраивают дуэли, снабдив патрон восковой пулей на манер зарядов к шансеру. Воск бьет несильно, можно отделаться синяком. Придурки надевают длинные кожаные плащи, закрывают лица масками или платками, прячут глаза за очками с толстыми стеклами. На то они и придурки, да? Настоящие восковые пули вообще не покидают ствола шансера. Испаряются, исчезают без следа, прежде чем ствол закончится.
Это залог того, что дальше полетит нечто иное.
Выстрелить в ответ мальчик не успел. Один из крепежных тросов люстры, слишком помпезной для дешевого салуна, лопнул. Когда трос вырвался из кольца, огромное колесо встало вертикально, закрыв Рут от вспыльчивого стрелка. Чертова уйма железа, латуни, стекла – та еще баррикада.
Гигантский маятник качнулся, отмерил краткий миг. Край латунного обода ударил мальчика в грудь. Того впечатало в стену, он сполз на пол, хватая воздух широко раскрытым ртом. На Рут еще никто не смотрел так, как этот мальчик. Струйка крови текла из уголка его рта, грудь сотрясал кашель, но глаза горели отсветами близкого пожара. Казалось, он сейчас предложит Рут выйти за него замуж – или вцепится зубами в горло, как волк.
А может, то и другое сразу.
Живой, знала Рут. Живой, потому что вечер. Выбери она область ночи, люстра убила бы дурака. Пурпур – остался бы калекой.
– Шеф, – с уважением произнес бармен. – Дядина школа.
Шеф – так звучало общепринятое сокращение от шансфайтера. Я заработала прозвище, осознала Рут. С этим мне жить дальше. Не выясняя, что стало с наглым дурошлепом, она покинула салун. Вослед ей тапер играл Шопена, мазурку ля минор. Басовые квинты напоминали волынку.
У Рут так никогда не получалось.

⁂

На улице она перебрала воспоминания о выстреле, как нищий – мелочь. Песок и снег, роза и пурпур. Вечер и ночь. Маятник. Несчастный случай. Что-то еще? Она что-то упустила?
Тень.
Зыбкая тень рядом с мальчиком.
Рут не слишком удивилась. Она уже видела такие тени, раз или два. Дядя Том говорит, некоторые люди терпеть не могут одиночества. Они скорее умрут, чем останутся одни. Неважно, сколько народу трется вокруг. Одиночество внутри этих людей, а не снаружи. Бедняги от безысходности придумывают себе воображаемых друзей. Срастаются с ними, беседуют, жизни без них не представляют.
Чуткие шансфайтеры, говорит дядя Том, способны заметить такого воображаемого друга. Если ты собрался стрелять из шансера… Смешно! Невидимка делается видимым, плод фантазии заметен глазу, только если ты намерен вогнать в кого-нибудь проклятие тридцать восьмого калибра или «черную полосу» сорок пятого.
«В них можно стрелять? – спросила Рут. – В этих?»
Дядя Том рассмеялся. Можно, а смысл? Только заряд потратишь даром. Если ты что-то видишь, это не значит, что ты сумеешь это подстрелить. Не трать патроны зря, девочка. Был у меня приятель, свихнулся на этом деле. Ездил с парой шансеров, назвался Пастором. Стрелял по призракам чёрти чем, с двух рук. Патроны, говорят, сам себе делал, казенными брезговал. Псалмы играл на губной гармошке. Давно его не видел, может, по сей день ездит, если не сослали на остров Блэквелла. Знаешь такой?
«Знаю, – сказала Рут. – Читала в «Американских заметках» Диккенса. «Зрелище жуткой толпы, наполнявшей эти залы и галереи, до такой степени потрясло меня, что я постарался сократить по возможности программу осмотра…»
Нет, девочка, моя, ничего ты не знаешь. Диккенс? Что он знает, этот прощелыга?! Остров Блэквелла – треть квадратной мили чистого кошмара. Приют для умалишенных, тюрьма, богадельня и лепрозорий: все сразу для всех сразу. Болтают, что заключенные там подменяют санитаров, старики моют больных, а тюремщики вколачивают в психов толику здравого смысла. Жуткая дыра, Пастору там самое место. Если не пристрелили, конечно. Кстати, про одиночество – вот уж чего не найти на острове Блэвелла днем с огнем, так это одиночества. Если тебе жизнь не мила без призрачных друзей, рано или поздно ты угодишь на проклятый остров.
Некоторые люди терпеть не могут одиночества, мысленно повторила Рут. И вспомнила волчий взгляд мальчика, сбитого люстрой.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 
(десять лет назад) 

– Док! Док, мать твою!
Кричать было больно. Так больно, что у Джоша темнело в глазах. Во тьме вспыхивали ослепительные звезды. Голова шла кру́гом, Джош падал в ледяную бездну, в пышущую жаром преисподнюю. Он мечтал упасть на самое дно. Только где оно, это дно?
Где ты, спасительное забытье?
– Док-х-х…
Сил на крик не осталось. Джош сипел, хрипел. Это тоже было больно. И дышать больно. И шевелиться. Даже просто лежать. А больней всего было, когда добрые самаритяне, ухватив подмышки и за ноги, тащили его к доктору Беннингу…
Пока дотащили, Джош иссяк, словно ручей в летний зной. Даже отчаянное желание пристрелить всех, начав с самого отзывчивого, куда-то сгинуло.
– Док-кх-кх! Ч-черт! М-мать!..
– Не бранитесь, юноша. Я уже закончил осмотр. У вас перелом двух ребер и общий ушиб грудной клетки. Вы не харкаете кровью? Удивительно. Я думал, ваши легкие пострадали больше. Вы у нас везунчик, в рубашке родились. Кого другого мы бы уже хоронили.
Осмотрел? Когда успел?
Джош не помнил. Похоже, он все-таки терял сознание. Жаль, ненадолго.
– Я наложу вам тугую повязку. Вам будет необходим покой. Две недели, как минимум. Лучше месяц.
– Док-х-х! Дайте что-нибудь…
– Лауданум у меня закончился, – сухо уведомил доктор Беннинг. – Остался виски, но он мне самому нужен. Впрочем… У вас есть деньги, юноша?
Деньги? Слезы, а не деньги!
– Шесть долларов…
– Негусто.
– Девять долларов.
– За эту сумму я могу ударить вас молотком по голове.
– Девять долларов и семьдесят пять центов!
– Не скрипите зубами, дантист сейчас стоит дороже хирурга. Где они у вас?
Где они, подумал Джош. А я где?
Ценой невероятного усилия ему удалось приподнять голову. Он лежал голый по пояс на дощатом столе. Левая часть груди представляла собой жуткое багрово-фиолетовое пятно. Обломки ребер, к счастью, наружу не торчали. Но радоваться этому обстоятельству у Джоша не осталось сил.
– В кх-кх-кх…
– В куртке. Какой карман?
– Вкх-кх-ну…
– Внутренний, понял.
Доктор Беннинг исчез из виду. Скрипнули половицы под грузными шагами, зашуршала ткань. Глухо звякнуло серебро.
– Что ж, молодой человек. На анестезию, пожалуй, хватит.
– Чш-ш-ш…
– Мой врачебный долг – помочь пациенту. И я сделаю все, что требуется, да-с! Если вы и сыграете в ящик, то не по моей вине. Вам есть, где переночевать?
– Нет!
– Можете задержаться у меня. Скажем, на три дня. Вернее, на три ночи. Запла́тите по расценкам меблированных комнат. Заметьте, я не беру с вас по ценам Гранд-Отеля!
– Док!
Откуда и голос прорезался?
– Чтоб вы сдохли, док! Давайте ваш вискх-кх-кхи!
На свет явилась полугаллонная бутыль с не вполне прозрачной жидкостью. Под лучами солнца жидкость мягко светилась – словно бы сама по себе. Беннинг набулькал добрую половину жестяной кружки.
– Уде́ржите?
– Да!
Руки тряслись, но кружку Джош удержал, лишь пролил чуточку. В нос шибануло ржаной сивухой. Поднеся кружку к губам, Джош зажмурился и сделал глоток. По горлу и пищеводу прокатился жидкий огонь, слился в адском экстазе с пламенем, терзавшим грудь изнутри.
– Виски?
В животе рвались динамитные шашки.
– Это же самогон!
– О да! – в голосе доктора Беннинга прорезался неожиданный энтузиазм. – Натуральный «лунный свет». Та же таинственная опалесценция, так же туманит разум, пробуждает причудливые фантазии и ведет за собой в бархатную тьму ночи… Юноша! Что вас интересует в первую очередь? Букет или эффект? Пейте!
По второму разу пошло легче. Добавки док не дал. Пожадничал, сквалыга. Нет, сжалился, налил все-таки.
Ну, до дна!

⁂

Очнулся Джош в полночь. Не на столе, на кровати: узкой и жесткой. В окно лился самогон, в смысле, лунный свет. Спросонья Джош решил, что люстра ударила его не в грудь, а в голову. После докторского пойла голова просто раскалывалась. За стеной заливисто, с присвистом между рычащими басами, храпел Беннинг. Возле кровати стоял тахтон. В лунном свете он казался призраком.
Тьфу ты! Он и был призраком!
– Ты где был?! – напустился на него Джош.
К счастью, с тахтоном можно было говорить, едва шевеля губами или вообще не шевеля. Если каждый сколько-нибудь глубокий вдох – пытка, такая возможность – божий дар.
– Почему не помог?!
«Ты меня не звал. Хотел сам.» 
Правда была горше яда. От нее Джош разозлился еще больше:
– Ты знал, что так случится! Знал!
С минуту тахтон молчал. Подыскивал нужное слово?
«Предполагал. С высокой долей вероятности.» 
– Хоть бы предупредил! Друг, называется…
«Ты бы не послушал.» 
– А ты бы предложил! Давай, мол, помогу!
«Я не предложил.» 
– А мог бы! Как раньше…
«Я не мог. Ты не готов.» 
– Предатель! Чей ты друг, мой или этой шлюхи?
Гнев притупил боль:
– Тоже считаешь меня слабаком?!
«Ты не готов.» 
– К чему?!
«Ты не поймешь.» 
– А ты попробуй!
«Ты раньше не вступал в конфликт с такими, как она.» 
– С шансфайтерами?
«С такими, как она. С другими было просто. С ней – сложно. Раньше – просто. Сейчас – сложно. Раньше, сейчас. Сейчас, позже. Было, стало. Мне трудно объяснить. Вокруг слишком много путаницы. Я не мог помочь.» 
– А ты бы попробовал! Постарался!
«Если бы я постарался, ты бы умер. Сердце не выдержало бы. Печень. Почки. Сосуд в мозгу. Ты не готов. У тебя есть много всякого слабого, что надорвалось бы. Не потом, не позже. Сейчас, сразу.» 
– Так подготовь меня! В другой раз мы…
«Чтобы такие, как она, не видели тебя, как цель? Тебя нужно переделать. Перемешать было и стало, раньше, сейчас и потом. Это долгий труд. Не могу, могу, смогу. Невозможно, вероятно, обязательно. Шаг за шагом, отсюда туда.» 
– Хватит болтовни! Я не хочу еще раз получить люстрой по ребрам.
«Понадобится много ночей.» 
– Ночей?
«По ночам ты все равно спишь.» 
До сих пор тахтон занимал тело Джоша, выпуская самого Джоша наружу, только ради конкретного дела. В таких случаях Джош его звал. Бывало, в минуту опасности тахтон кричал первым. Просил, требовал. Оглушительный шелест леса под натиском бури заполнял мозг Джошуа Редмана: «Позови меня! Попроси! Позволь…»  Джош звал, просил, позволял. Отдавал тело во власть призрачного друга; ждал снаружи, сам бесплотный призрак-невидимка.
Когда дело было сделано, они снова менялись местами.
Еще никогда тахтон не предлагал впустить его просто так, когда Джошу не грозила опасность. Мне это нужно, сказал себе Джош. Друг меня подготовит. Тогда пусть только сунутся! Хоть эта шлюха, хоть кто другой!
Он представил себе шлюху, старую клячу. Увидел ее так ясно, будто она стояла у окна. Длинный пыльник с чужого плеча. Выцветший шейный платок. Мужские штаны из плотной саржи. Шляпа цвета болотного мха. Два револьвера справа, один над другим. Никто так не носит, кроме нее. Придет время, вашу мать, и можно будет сказать проще: никто так не носит, вообще никто.
– Что надо сделать?
«Позови меня. Пригласи войти. Разреши входить каждую ночь, пока ты спишь. Я займусь переделкой тебя.» 
– Пока я буду спать?
«Пока ты будешь спать.» 
А что, подумал Джош. Отличная идея. Я буду дрыхнуть без задних ног, а мой ангел-хранитель – переделывать меня для грядущих переделок. Переделка для переделок? Славная шутка, сэр! А проснусь – и тело снова мое. Я ведь ничего не теряю, верно?
«Верно…»  – эхом прошелестел лес.
– Я тебя приглашаю. Входи каждую ночь, пока я сплю.
«Договорились.» 

Он не думал, что заснет.
Не в первый раз Джошуа был снаружи . Он знал, как это бывает: чистый восторг, легкость, бессмертие. Знал, предвкушал, наслаждался. Табак, виски, женщины, трубка с китайским опиумом – ничто не шло в сравнение с этим ослепительным удовольствием. Возвращаться не хотелось, но тахтон входил, затем выходил, не задерживаясь надолго, и снаружи  превращалось во внутри .
Преподобный Элайджа рассказывал про изгнание из рая. Верил ли Джош преподобному? Нет, не верил. Он знал, как это происходит, а знание не нуждается в вере. Он только не знал, что снаружи  – в раю! – тоже спят. В конце концов, он впервые коротал ночь вне собственного тела. Оказалось, что да, спят.
В ту ночь ему впервые приснился ад.

Глава третья

Другой человек. – Чистая белизна. – Не трать патроны зря. – Чертова куча дерьма. – Джентльмен и лев. – Феб и сатир. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– И не надейтесь.
– О чем вы?
– Я не буду с вами стреляться.
– Что вы такое говорите, мэм?
– Вам хочется отомстить, мистер Редман? Не спорьте, я вижу, что хочется. Полагаете, за это время вы достаточно набили руку?
Парень улыбается. Сколько ему лет? Во время первой встречи Рут дала бы ему семнадцать. Сейчас – двадцать, максимум, двадцать два. Это невозможно, ему не меньше двадцати семи! «Я молодо выгляжу, мэм. Это мое наказание…» Мне тридцать, думает Рут. Выгляжу я на все сорок. Это мое наказание? Нет, это будни.
То, что она выглядит старше своих лет, никак не задевает Рут Шиммер. Ну, почти никак.
– Джошуа, мэм. Друзья зовут меня Джош.
– Мы друзья?
– Надеюсь. Вы не поверите, мисс Шиммер, но перед вами другой человек. Вы знали молокососа и грубияна. Я не умел обращаться с женщинами. С мужчинами, думаю, тоже. Ваш выстрел…
Он поднимает взгляд. Смотрит на люстру.
– Он вышиб из меня всю дурь. Вправил мозги! Если позволите, я бы хотел попросить у вас прощения за тот поступок. Недостойный поступок, мэм! Я…
Он еще что-то говорит. Горячится, взмахивает руками. Рут не слушает. Она смотрит, как посетители салуна, проходя мимо, здороваются с парнем. Смеются, касаются шляп, хлопают по плечу. Возможно, люстра и впрямь вернула мистера Редмана на путь добродетели. Если нет, Рут ничего не теряет.
– Пиво, – говорит она.
Парень запинается на полуслове. Румянец вспыхивает ярче пожара. Трудно жить, если краснеешь так быстро.
– Что, мэм?
– В тот раз вы помешали мне допить мое пиво. Угостите меня кружечкой, и будем квиты. Это вас устраивает?
– Виски, мисс Шиммер! Самый лучший виски, какой только найдется в «Белой лошади». Бутылку, а?
– Кружка пива. Этим мы ограничимся.
«Вы хотите меня унизить?» Рут прямо слышит, как он произносит эти слова. Она слышит, он не произносит.
– Лиззи! – кричит он через весь салун. – Два пива!
– Одно, – поправляет Рут.
– Два, Лиззи! Мэм, вы жестоки. Неужели вы запретите скромному помощнику шерифа выпить свою законную кружечку? Не исключаю, что я закажу повторить. Я…
Новый взгляд на люстру.
– Она не упадет, – заверяет Рут.
– Ну, не знаю. В вашем присутствии, мисс Шиммер… Нет, не стану врать. Знаете, почему я хожу в «Белую лошадь»?
– Потому что это лучший салун в вашей дыре?
– Это лишь одна причина. Вторая заключается в том, что я борюсь со своими страхами. В «Белой лошади» мне все время чудится, что чертова громадина, будь она проклята… О, извините! Я просто хотел сказать, что каждый миг жду…
– Что люстра вот-вот долбанет вас поперек груди?
– В яблочко, мэм!
– Это бывает. У многих, попавших под выстрел шансфайтера, сохраняются такие страхи. Что-то вроде фантомных болей. Ноги нет, но колено все еще ноет в предчувствии дождя.
– Вы меня успокоили! Страх – чепуха, главное, чтобы люстра оставалась на месте. Призна́юсь вам, что раз в месяц самолично проверяю, целы ли тросы.
Рут с удивлением отмечает, что смеется. Парень, ты опасен, думает она. Мы похожи на тетку с племянником – хорошо, если не на мать с сыном! Ты нравишься мне ничуть не больше, чем при первой встрече. Ты мне вообще не нравишься, но я сперва смеюсь, а потом замечаю это. «Вы не поверите, мисс Шиммер, но перед вами другой человек!» Я поверю, Джош. Поверю и буду бдительной.
Толстуха приносит заказ. В одной руке она держит три кружки пива, в другой – большую миску с кашей и говядиной. Говядина жесткая даже на вид. Каша такая крутая, что ее можно резать ножом, как хлеб.
Три кружки. На лице Джоша читается недоумение.
– Одну кружку заказала она, – Лиззи кивает, указывая на Рут. Заказ толстуха со стуком сгружает на стол. – Еще когда вошла. Кашу с мясом – тоже. Две кружки заказал ты. Что-то не так?
Разносчица говорит с Джошем, как с тугодумом. Наклоняется к парню, чуть ли не грудь в лицо тычет. Похоже, он ей нравится. Так она заигрывает. Странный способ, но Рут не считает себя знатоком в области ухаживаний.
– Отлично, Лиззи!
Щелчок пальцев. Монетка взлетает из руки мистера Редмана, блестит, приземляется обратно. Ныряет в кармашек платья Лиззи.
– Ах ты хитрюга! О, у нашей Лиззи ушки на макушке! Теперь тебе не придется бегать два раза…
Залпом он выпивает половину кружки.
Лиззи удаляется, всем своим видом демонстрируя неодобрение компании, с которой связался помощник шерифа. Бедра толстухи колышутся, как борта военного корабля, делающего разворот перед сокрушительным залпом.
– Скажите, мистер Редман…
– Джош! Умоляю, Джош!
– Хорошо, – Рут сдувает пену на пол. – Скажите, Джош, не приезжал ли в Элмер-Крик некий джентльмен по имени Бенджамен Пирс? Мы договорились о встрече.
– Рад вам помочь, мэм! Он приехал позавчера.
– Снял комнату?
– Нет, мистер Пирс остановился в Гранд-Отеле.
– Где это?
– Свернете за фостеровским магазином направо. Дальше по Ривер-роуд, третий дом от угла. Двухэтажное здание с плоской крышей и широкой верандой. На первом этаже – ресторанчик для постояльцев.
– Там кормят лучше, чем в «Белой Лошади»?
– Да. Между нами, это нетрудно. Кормят лучше, но цены заметно выше. Если вы не стеснены в средствах, рекомендую остановиться там же. Не сочтите за любопытство, но кто он вам, этот мистер Пирс?
– Почему вы спрашиваете?
– Буду говорить прямо, мэм…
– Рут. Зовите меня Рут.
– Вы шансфайтер, Рут. Охотница за головами. Непростыми головами, замечу. Мистер Пирс не похож на бандита, и все же… Меньше всего я бы хотел, чтобы в Элмер-Крик началась заварушка. Как видите, мой интерес чисто служебный. В противном случае я не стал бы вас тревожить.
Что выбрать, думает Рут. Одно из двух. Что?
Выбор сделан.
– Бенджамен Пирс – мой отчим. Моя мать вышла за него замуж после смерти отца. Я тогда была младше, чем вы во время знакомства с люстрой. Вы удовлетворены, Джош?
– Целиком и полностью! Падчерица явилась в наш городишко, чтобы пристрелить собственного отчима? Нет, в такое не поверит ни один судья!
Шутит, отмечает Рут. Ну, как умеет.
Этого парня следует взять на заметку. Бандиты легче легкого становятся шерифами, оставаясь бандитами. Ласковые да благодарные, они стреляют в спину, потому что в лицо боятся. Вторая встреча в одном городе? В одном и том же салуне? Рут не любит совпадений. Всякий, избравший ту же судьбу, что и она, знает: случайные совпадения редко бывают случайны.
Взгляд шансфайтера. Талант шансфайтера.
Слушая вполуха болтовню парня, Рут Шиммер смотрит на помощника шерифа. Смотрит так, как умеет. Так, словно намерена без промедления выхватить «Молнию» из кобуры и стрелять на поражение. Впервые в жизни она смотрит так, будто вот-вот выстрелит, не собираясь стрелять.
«Вы не поверите, мисс Шиммер, но перед вами другой человек…» 
Мистер Редман больше не похож на схему разделки коровьей туши. Нет областей: светлых, красных, темных. Нет песка и пепла, розы и пурпура, раннего вечера и поздней ночи. В контуре, обозначающем границы мистера Редмана, которого друзья зовут Джошем, кипит чистая белизна. Катятся снежные волны, искрят, слепят взор. Ни единого пятна темнее парного молока из-под коровы.
Захоти Рут пальнуть из «Молнии» – не нашла бы куда.
– Что с вами, Рут? У вас такой вид, будто вы увидели привидение.
– Ничего. Все в порядке.
– Знаете, что я вам скажу? Это покажется странным, но вы тоже не слишком-то изменились со дня нашего знакомства. Я часто вспоминал о вас, представлял, как вы стоите тут с револьвером…
Джош наклонился вперед:
– И вот сейчас я вижу: вы точно такая же, какой были.
Лжет, подумала Рут. Или не лжет.
Это смотря о чем он говорит.

⁂

На улице она перебрала воспоминания, как нищий – мелочь. Чистая, ослепительная белизна. Ни одного темного пятна. Что-то еще? Она что-то упустила?
Тень.
Зыбкая тень рядом с помощником шерифа.
«Вы не поверите, мисс Шиммер, но перед вами другой человек…» 
Другой, не другой, думает Рут. Джошуа Редман, кем бы ты ни стал, ты по-прежнему терпеть не можешь одиночества. Душа общества, миляга-парень, улыбка до ушей. Кто поверит, что тебе жизни нет без своего воображаемого друга?
«Не трать патроны зря, – шепнул дядя Том. – Пустое дело, девочка.»
Иногда Рут думала, что и ей неплохо было бы обзавестись воображаемым другом. Кем-то вроде дяди Тома. Вот уже девять лет и три месяца покойный Томас Шиммер мог быть ей только воображаемым другом.
Одиночество не снаружи. Оно внутри.

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Давно рванул на закат?
Шаткий стул издает жалобный стон. Вздрагивает стол: Сэм Грэйв с размаху грохает на него кружку пива. Шапка пены сползает на столешницу.
– Шутишь? Только начал.
– Врешь!
– Вторую пью! Господь свидетель, вторую…
Джош салютует приятелю початой кружкой.
– Догоню, – рокочет Сэм. – Не уйдешь. Понеслась!
И ревет, как бугай весной:
– Лиззи! Пивка старику Сэмми!
Этот догонит, сэр! Не извольте сомневаться! Неужели вы хотите, чтобы слуги закона трудились в поте лица, умирая от жажды? Стыдитесь! А лучше присядьте рядом, скоротайте вечерок. Видите, тут даже плевательницы есть. Приличное заведение, сэр!
И, кстати, не пивом единым…
– Лиззи, дорогуша! Кукурузки нам! Жареной с солью!
Сэм в доле:
– На двух бизонов! И бобов с подливой.
После ухода мисс Шиммер народ как с цепи сорвался. Валит в «Белую лошадь» толпой. Дробный перестук игральных костей. Шлепки карт. Стрекот рулетки. Закрыть глаза, прислушаться, так не салун, а летний луг. Топочут жеребята, стрекочут цикады, шлепает лапами пес, вымокший в ручье.
А накурено-то! Нет, не луг. Труба паровоза.
– Ставок больше нет!
Бутылка звякает о край стакана. Булькает виски. Гул голосов вздымается к потолку, забивает уши щекотным бормотанием. Фигуры завсегдатаев, как моряки с разбитого корабля, тонут в пластах табачного дыма. Словно тут палили из дюжины стволов! Джош достает заранее свернутую самокрутку. Сэм – дешевую коричневую сигарку. Сует в рот: точь-в-точь палец прикусил! Чиркает спичкой, наклоняется через стол, дает прикурить.
– Дерьмо какое-то, Джош. Богом клянусь, дерьмо.
– Что? Где?
– Чертова куча дерьма, говорю. Нюхом чую.
Джош кашляет: дым встал поперек горла. И это говорит Сэм Грэйв, самый счастливый человек на свете?! Сэм по-прежнему улыбается, но в глазах Сэма нет и тени веселья. И ноздри раздуваются, как у бродячего пса, почуявшего опасность.
– Ты о чем?
– Оглянись. Разуй глаза. Прочисти уши.
– Что тут смотреть? Что слушать?
Сэм молчит.
Лиззи приносит заказ. Джош хрустит соленой кукурузой. Ладно, думает он. Хорошо, я смотрю. Слушаю. Дурацкое занятие, но раз тебе приспичило…
Сэм не мешает. Курит, ждет.
– …переселенцев на дороге грабанули.
– Второй раз за неделю!
– На ферму к Стоксонам наведывались. Стоксоны их свинцом угостили. Так эти, когда удирали, кричали, что ферму спалят!
– Совсем обнаглели!
– Куда шериф смотрит?!
– Я из дома без дробовика ни ногой!
– Револьвер купи. А лучше винчестер.
– Как по мне, заряд картечи в пузо…
– Ты пока свой дробовик достанешь…
– Проверим?
Скребут по полу отодвигаемые стулья.
– Эй, вы там!
– Прекратить!
– С ума посходили?
– Убрали стволы! Убрали, я сказал!
Револьвер Сэма остается в кобуре. Джош едва сдерживается, чтоб не достать свой: ладонь нашаривает рукоять. Два мордатых бородача, похожих, как братья – братья и есть! – оторопело таращатся на помощников шерифа.
– Да мы что…
– Мы ничего…
– Мы просто…
Уставились друг на друга:
– И правда, Гил. Что это на нас нашло?
– Не знаю, Фрэнк.
– Прости, погорячился…
– Да ну тебя…
– Угомонились?
– Да, сэр!
– Все в порядке, Малыш!
– Бес попутал!
– Помрачение нашло…
Драчуны возвращаются за стол. Ладони они держат подальше от оружия. Будто боятся, что оно само прыгнет им в руки.
– Видел? – спрашивает Сэм.
Ответить Джошу не дают.
– Сучий потрох!
– Я тебе покажу, как мухлевать!
Движение смутных фигур. В табачном дыму, в дальнем конце салуна. Не сговариваясь, Джош с Сэмом спешат туда, лавируют меж столами. Кого-то толкают, кому-то наступают на ногу. Льется на пол пиво из опрокинутых кружек. В спины хлещет грязная брань.
И это «Белая лошадь»? Даже в «У Счастливчика Джо» не каждый вечер такое случается! Прав был Сэм: чертова куча дерьма!
Возле карточного стола – свалка. С полдюжины человек яростно дубасят седьмого, лежащего на полу. Толкаются, мешают друг другу. Один, не сумев добраться до хрипящей жертвы, от души дает по зубам набегающему верзиле. Верзила стремился присоединиться к расправе; вот, присоединился. Люди вскакивают из-за столов. Кто-то схватился за револьвер…
Оглушительный грохот выстрела.
Отдача дергает руку. Дикий визг шлюхи со второго этажа. Туда, в потолок, ушла пуля. На миг Джош замирает от беспочвенного страха. Чудится: вот сейчас с металлическим звоном лопнет трос. Тяжеленная люстра качнется убийственным маятником…
Всё замирает вместе с Джошуа Редманом. Ничего не происходит.
Вообще ничего.
– Прекратить!
Миг, другой. С неохотой распадается куча мала́. На четвереньках люди ползут прочь, встают на ноги, отряхиваются. Моргают, утирают пот. Один лежит на полу: скорчился, прижал руки к лицу, колени подтянул к животу.
Жалобно скулит.
Жив, уверяется Джош.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

«Универсальный магазин Фостера».
Витрина вымыта до блеска, товар купается в вечерних сумерках. Охотничьи ножи. Фарфор из Англии. Стопка жестяных мисок. Фальшивое столовое серебро. Зубной порошок за четвертак. Шкатулка с нитками и иголками. Сапоги из воловьей кожи. Портняжные ножницы.
Два манекена: дама и джентльмен. Шляпка с перьями. Шляпа-котелок, как у фотографа провинциальной газеты. Рут представляет себя в модной шляпке. Дергает щекой: у нее это обозначает улыбку.
Идет дальше.
Ривер-роуд. Гранд-Отель.
Холл. Стенные панели из мореного дуба. Тканые обои с узором. В углах под потолком – ажур паутины. Пол следовало бы вымыть. За конторкой – молодой человек в черном костюме гробовщика. На носу очки, в руке – записная книжка в сафьяновом переплете.
Должно быть, сын владельца.
– Комнату, мэм? Есть свободные на первом этаже.
– Где остановился мистер Пирс?
– А-а, – улыбка гаснет. В Рут больше не видят клиентку. – Второй этаж, номер сорок пять.
Лестница. Скрип ступеней. Точеные перила. На площадке между первым и вторым этажами скучает мужчина хрупкого телосложения. Шляпа с узкими полями надвинута на лоб. Из-под шляпы блестят глаза: живые и цепкие.
Одет мужчина как джентльмен. Поизносившийся джентльмен, мысленно уточняет Рут. Швы засалены, ткань вытерта. На сюртуке видна умелая штопка. Вместо шейного платка – витой шнурок с серебряной пряжкой. На пряжке бирюза.
– Это вы спрашивали мистера Пирса, мэм?
Рут молчит. Смотрит.
– По какому делу?
Рут молчит. Она знает таких хрупких. К несчастью, они бывают очень быстрыми. Ответить? Объясниться? Уйти? Не надо было соглашаться на эту встречу. Следовало отказать сразу.
Зачем она провоцирует хрупкого?!
– Вы, должно быть, мисс Шиммер, – джентльмен освобождает дорогу. Он невозмутим, как если бы Рут ответила на все его вопросы. – Мистер Пирс предупреждал меня о вас. Я думал, вы зайдете еще до полудня.
Значит, предупреждал. Ясно, почему хрупкий не вскипел. «У моей падчерицы скверный характер, дружище! Если заявится тощая крокодилица и станет пучить на тебя зенки, не спускай ее с лестницы. Полагаюсь на твою выдержку…»
– Проходите, мистер Пирс ждет вас. Постучите в дверь, прежде чем войти. Мистер Пирс может быть неодет.
– У него женщина?
Язвительность Рут пропадает втуне:
– Нет, он один. Мистер Пирс принимал ванну с дороги.
Когда отчим приехал в Элмер-Крик? Позавчера, сказал Джошуа Редман. И все это время плещется в ванне? Пожалуй, перебор. Или выдумка хрупкого, опасавшегося, что Рут войдет без стука.
– Ничего личного, – говорит хрупкий ей вслед. – Работа.
Коридор. Обои в цветочек. Светильники на стенах. Дверь. Цифры из бронзы: сорок пять. Хороший калибр, убедительный.
– Пирс? – Рут входит без стука.
Детский вызов, нелепый. Ей стыдно, кровь стучит в висках. Почему присутствие отчима – да что там! Одно упоминание о нем! – превращает Рут Шиммер в тупицу, доверху наполненную бессмысленной дерзостью?
«Потому что ты винишь его в смерти отца, – отвечает дядя Том. Случалось, Рут донимала дядюшку запоздалым раскаянием. Сперва честила отчима на все корки, проклинала, грозилась, что убьет мерзавца при первой же возможности, а после каялась, глотая слезы. – Он не виноват, но ты глуха к доводам разума.»
– Ты уже помылся?
– Рут, девочка моя!
Вот уж не девочка, злится Рут. И не твоя.
Отчим распахивает объятья ей навстречу. Этим он и ограничивается, понимая, что обниматься с ним не входит в планы Рут. Бенджамен Пирс похож на благородного льва с книжной иллюстрации. Пышная грива волной зачесана назад. Борода аккуратно подстрижена. Бакенбарды шире, чем полагалось бы при такой бороде. В гриве ни единого седого волоска. Иней тронул лишь бороду по обе стороны подбородка.
Широкие плечи. Длинные ноги.
Рут вспоминает помощника шерифа. Теперь ясно, почему Джошуа Редман не понравился ей хоть при первой встрече, хоть при второй. Рут не любит красивых мужчин. Рут не любит мужчин, которые выглядят младше своих лет. Дядя Том был красив, но это совсем другое дело. Исключение. И выглядел он на все свои годы, без скидки и снисхождения.
«Это потому, детка, – слышит Рут голос дяди Тома, – что ты выглядишь старше своих лет. Это потому что ты не слишком хороша собой, в особенности, когда смотришь волком. А еще это потому что твоя мать, овдовев, вышла замуж за мистера Пирса. Ты ведь хотела, чтобы она вечно омывала слезами могилу первого мужа? Тебе надо пересмотреть свои взгляды, детка. Ты превращаешься в отвратительную брюзгу. Злобная карга с парой дружков-револьверов, вот кто ты.»
После смерти дядя Том режет правду-матку без стеснения. При жизни он был сдержанней. Он – да, зато Рут никогда не отличалась сдержанностью.

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(четырнадцать лет назад) 

Когда мать сообщила дочери, что выходит за Бенджамена Пирса, Рут закатила натуральную истерику.
В шестнадцать лет второй брак матери – предательство. Оно вопиет к престолу Господню. Твой отец погиб; ты видела, как это случилось. Да, ты видела трагедию не до самого финала. Тебя пинком вышвырнули из зрительного зала в конце пятого акта. Но признайся: тебе хватило с лихвой. Твой отец – герой. Ты уверена, что будешь оплакивать его до тех пор, пока небо не упадет на землю. Ты ждешь от матери скорби в десятикратном размере. И вдруг – через месяц свадьба, в усадьбу съедутся гости, я заказала тебе новое платье, дитя мое.
У тебя вырвали сердце и скормили собакам.
«И башмаков еще не износила, – кричала Рут матери. Под ногами хрустела битая посуда, – в которых шла за гробом мужа! Как бедная вдова, в слезах… О боже! Как можно сравнить этих двоих? Феб и сатир!»
«Книжное дитя, – мать внезапно успокоилась. Встала у окна, спиной к дочери. – Бумажная ярость, чернильное бешенство. Чужие слова кажутся тебе ярче? Обидней?»
Она тоже читала «Гамлета».
«Что ты знаешь о жизни, принцесса датская? Книги, рояль, ужин в шесть часов. Лошадка в конюшне. Цветы в оранжерее. Одно-единственное потрясение? Это не в счет. Характер формируется годами, милочка.»
Рут чуть не ударила мать. И ужаснулась этому порыву.
«Бенджамен любил меня, когда я еще не вышла за твоего отца. Любил все время моего замужества. Любит и сейчас, когда пришел его час. Это преступление?»
Ровный голос миссис Шиммер хлестал плетью:
«Мой первый брак – плод договоренности наших родителей, семей Шиммер и МакГрегор. Сделка, не более чем сделка. МакГрегоры богачи, Шиммер – аристократы. Так сводят жеребца и кобылу, желая получить отличное потомство. Я была верна твоему отцу. Родила ему тебя. Пыталась родить сына, дважды сбрасывала плод. Кто вправе требовать большего?! Уж не ты, во всяком случае. Вернись к себе, умойся, причешись. Хорошенько подумай над моими словами. И когда поймешь, что я права, возвращайся. Я приму твои извинения.»
Извинения не были приняты. Через час, выбежав на крыльцо, безутешная вдова, она же счастливая невеста, услышала только стук копыт за поворотом.
– Стой! Вернись!
Эллен Шиммер, в скором времени Эллен Пирс, и помыслить не могла, что дочь рискнет сесть в седло. Сейчас? После всех трагических событий? Когда левая нога Рут только-только срослась после перелома?!
На миг Эллен показалось, что там, где грохочут копыта, скачет вовсе не ее дочь, а другой, незнакомый Эллен человек. Человек, которого следует бояться.
Возможно, так оно и было.

Глава четвертая

Кто-то хочет крови. – Опасная женщина. – Сапоги разъездного агента. – К аду нельзя привыкнуть. – Из искры возгорится пламя. – Есть сердце, есть! 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Мужчины отворачиваются. Старательно высматривают что-то на полу у себя под ногами. Будто все по доллару потеряли! Некоторые пятятся, норовят укрыться за чужими спинами. Джошуа держит в руке дымящийся револьвер, даже не опустив ствол. Когда он это замечает, то убирает оружие в кобуру.
Что с ними? Человека с револьвером не видели? Обитателей Элмер-Крик таким зрелищем не проймешь.
– Какого черта?!
– Он мухлевал!
Кричит здоровяк в кожаной жилетке поверх мятой фланелевой рубахи. Дик Стоуни, возница дилижанса. От Дика на десять ярдов разит ядреным букетом: пот конский и мужской, перегар, табак и полынь.
А пуще всего – злость.
– Точно!
– Мало ему вломили!
– Вы идиоты? – вкрадчиво интересуется Джошуа Редман.
Гомон стихает.
– Он шулер?
– Да!
– Вы знаете, что он шулер?
– Да!!!
– И зная это, вы садитесь с ним играть?
Тишина. Унылое сопение.
– Вы поймали его за руку?
Сопение. Тишина.
– Поймаете с поличным – тащите к шерифу. Ко мне, к Сэму, к любому из помощников. Но самосуда я не допущу!
Джош оборачивается к шулеру:
– А ты играй так, чтобы к тебе не было претензий. Иначе в следующий раз, когда тебя начнут бить, я отвернусь и выйду из салуна.
Угрозу встречают одобрительным гулом. Напряжение, повисшее в воздухе, разряжается. Незадачливый шулер встает с пола. Лицо разбито в кровь; нос, похоже, сломан. Он хромает, охает, держится за левый бок.
Короче, легко отделался.
Джош с Сэмом отводят пострадавшего на второй этаж, в его комнату. Над шулером начинает хлопотать Рози – та самая шлюха, чей визг чуть не вынес в салуне все стекла.
У лестницы Сэм придерживает Джоша за плечо:
– Ты в порядке?
– Как новенький дайм! Не мне же рожу расквасили.
– Это ты своей рожи не видел. Я думал…
– Что ты думал?
– Ты и впрямь собрался по ним стрелять?
– Я?!
– У тебя был такой вид, будто ты хочешь крови.
Джош вздрагивает. Вспоминает, как от него пятились, опускали взгляды. Все, кроме Дика Стоуни. Дик на ко́злах седьмой год, в одиночку от банды Чета Стоуни – однофамильца! – отбился. Чтоб его испугать, одной жажды крови мало.
– Теперь понял? Дошло, о чем я?
– О дерьме? Чертовой куче дерьма?!
Сердце пляшет джигу. Я был на взводе, с опозданием сознает Джош. Хотел крови? Не верится, но Сэм зря болтать не станет…
– Ты же знаешь, я такую дрянь загодя чую, – Сэм хрустит пальцами, горбится. – Как мурашки по затылку, да. И ладони потеют. Значит, вот-вот…
Сэмово чутье не раз спасало их задницы. Когда от полена по хребту, а когда и от свинцового гостинца. За минуту до дерьма – мурашки и потные ладони. Горела в Сэме такая искорка, а может, целый костерок. Джош втайне подозревал, что Сэм в свое время прикупил себе этих полезных искорок на все свободные деньги, но с вопросами к приятелю не лез. Мало ли, вдруг у Сэма бабка колдуньей была? Хотя почему «была»? Она и сейчас жива, бабка-то.
– Дерьмо, – повторяет Сэм. В его исполнении грязное слово теряет смысл и приобретает новый, куда более неприятный. – Кто-то взял лопату жидкого коровьего навоза – здоровенную такую лопату!..
– И что?
– И швырнул во всех без разбору.
– Оно уже закончилось?
Глаза Сэма делаются пустые, стеклянные, как у мертвеца. Он широко раздувает ноздри, словно и впрямь принюхивается к вони.
– А черт его разберет! Я чую, только когда начинается. Потом нюх отбивает. Что там, внизу?
– Вроде, все спокойно.
– Ну и хорошо.
Перегнувшись через перила, они смотрят вниз. Там кружатся осенние листья в пруду: шляпы, лысины, шевелюры клиентов. Расцветки на любой вкус: лен, уголь, ржавчина, соль с перцем, благородное серебро. Часть выпивох осела за столами. Другие не находят себе места. Гомон, шум, дым. Ругань. Стрекочет рулетка. Бренчит тапер.
Никто не спешит вцепиться соседу в глотку.
– Сэму нужно отлить! – лицо Грэйва расцветает прежней улыбкой. – Стереги наш стол, дружище. Мы еще не закончили войну с пивом.
– Постерегу.
– Ну и речугу ты задвинул! Я прям заслушался! В шерифы собрался?
– Иди к черту.
– Точно, в шерифы. Нет, в мэры!
– Сплюнь! Сглазишь мне всю карьеру!
– Я-то сплюну. А ты уж не забудь старого приятеля!
За их столом обнаруживается плюгавый типчик в куртке, знававшей лучшие времена. Прохвост наладился опустошить Сэмову кружку.
– Пошел вон, бездельник!
Бездельник, не пререкаясь, идет вон. Можно сказать, бежит вон. Его сменяет тахтон: ангел-хранитель выныривает из табачного облака, с деловым видом располагается на опустевшем стуле.

⁂

«Она меня видела.» 
– Кто?!
«Эта женщина.» 
– Мисс Шиммер?
«Эта опасная женщина.» 
– Чепуха! Тебя никто не видит!
«Она видела. Смотрела. Они так смотрят перед тем, как выстрелить.» 
– Она собиралась в меня стрелять?!
«Не знаю. Возможно.» 
– Из шансера?!
«Да.» 
– Она не собиралась стрелять, – Джош вспоминает разговор с Рут Шиммер. Ее слова, жесты, взгляд. – У нее руки на столе лежали. Да и зачем ей?
«Она думала, ты цель. Не видела тебя-цель. Видела: некуда стрелять. Видела меня.» 
– Я-цель? Она не видела меня, как цель? Ты закончил мою переделку?!
«Да. Ты готов.» 
– Это только она теперь не может стрелять в меня из шансера?
«Все. Никто.» 
– Ха! Вот вам всем! От дохлого осла уши вам, а не Джошуа Редмана! А из обычного оружия?
«Да.» 
– Что – да?!
«Могут. Она меня видела.» 
– А даже если видела? – Джошу интересно, как мисс Шиммер управляется с сорок пятым. Но он быстро понимает, что совсем не хочет этого выяснять. – Что с того?
«Плохо. Очень плохо. Опасная женщина.» 
– Все стрелки опасны. Шансфайтеры в особенности.
Джош снова вспоминает разговор с Рут Шиммер. Увидь женщина тахтона, она бы вздрогнула? Удивилась? Осеклась посреди разговора? Нет, ничего такого не было.
– Успокойся. Она не собирается со мной стреляться. А я не собираюсь ее провоцировать.
«Опасная женщина. От нее нужно избавиться.» 
– Ну уж нет! Ты еще помнишь, что я помощник шерифа, а не бандит?
Тахтон растворяется в табачном дыму.

⁂

В дверях объявляется Сэм. Пока он идет через салун, в мозгу Джоша проносится целый вихрь мыслей. Она собиралась в меня стрелять? Она не собиралась в меня стрелять? Она видела моего тахтона! Никто не видит моего тахтона! Неужели тахтон врет? Он никогда не врет.
Не врал раньше.
«Опасная женщина. От нее нужно избавиться.» 
Ерунда, отвечает Джош тахтону. Слышит тот Джоша, не слышит – неважно. Ерунда, с чего это тебе бояться мисс Шиммер? Ты – призрак, тебе ничего не страшно.
Сэм вытирает тряпкой кровь с кулака.
– Что у тебя с рукой?
Сэм кривит рот:
– На улице старик Каллахан собаку избивал. Чуть не убил.
– Она его покусала?
– Кто, Душечка? Милейшая псина. Она и индейца не укусит!
– А ты что?
– Дал ему в зубы. Придурок пьяный! Слов не понимал, в драку лез.
И подводит итог:
– Сам нарвался.
«Кто-то взял лопату жидкого коровьего навоза – здоровенную такую лопату! – и швырнул во всех без разбору…» 
Шансфайтер, думает Джош. Вот к «Белой лошади» подходит свихнувшийся шансфайтер. Такие бывают? Допустим, бывают. Встает напротив дверей, палит из шансера. Из дробовика-шансера. Чертова прорва несчастных случаев, проклятий, «черных полос». Чем там еще они стреляют? Бах! Чертова прорва, в кого попало, без разбора.
Меня тоже зацепило.
Меня зацепило, но тахтон сказал: я больше не цель.
Зубастый червячок сомнения вгрызается в душу. Прокладывает ход за ходом. Растет, жиреет. «Мне это не нравится, – говорит себе Джошуа Редман. – Будь я проклят, если мне это хоть в чем-то нравится!»

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Ты устала? Садись, вот кресло!
Рут стоит.
Ее с Пирсом разделяет лохань с остывшей водой, в которой Пирс принимал ванну. На полу вокруг лохани мокрые пятна. Два человека, два материка, разделенные морем.
– Эллен скучает, – отчим разводит руками. Наверное, хочет показать, как сильно скучает мать Рут. – Зовет тебя переехать к нам, осесть на одном месте. Спрашивает, когда же ты наконец остепенишься.
– Кого спрашивает? Меня?
– Господа, должно быть. Ты все равно не ответишь.
Он прав.
Рут одергивает пыльник, хотя в этом нет нужды.
– Что ты делаешь в Элмер-Крик, Пирс? И что здесь делаю я? Зачем ты попросил меня приехать?
Зачем я приехала, спрашивает Рут себя. И не знает ответа.
– Я хочу нанять тебя, девочка.
– Нанять? В каком качестве?
– А в каком качестве тебя обычно нанимают? Чем я хуже любого другого нанимателя?
Всем, хочет ответить Рут. Чем? Всем.
– Чепуха, – вместо этого говорит она. – Полная чушь.
– А если не чепуха?
– Кто-то угрожает тебе? Найми охрану. Я имею в виду обычную охрану. Вроде того стрелка, что стоит на лестнице.
– Красавчик Дэйв? Его я уже нанял. Теперь очередь за тобой.
– Я шансфайтер.
– Да ну? Ты просто открыла мне глаза.
– Ты знаешь, за кем я охочусь. И кого охраняю, тоже знаешь. Только не ври мне, что снова обул сапоги разъездного агента! Ты уже давно не дилер, ты заправляешь в конторе.
Пирс садится в кресло, которое еще недавно предлагал Рут. Берет со стола жестянку «Chesterfield» с фабричными самокрутками, достает одну. Прикуривает, пускает клуб дыма. Жестом предлагает Рут угоститься; пожимает плечами, когда та отказывается.
У Рут возникает странное ощущение. Ей кажется, что Пирс курит не табак, а время. Говорят, умелый мастер сворачивает четыре таких самокрутки за минуту. Пятнадцать секунд сгорают в пламени, в опасной близости от рта Бенджамена Пирса.
– Я заправляю в конторе. Но сейчас я обул сапоги разъездного агента. Я выехал за искрами, девочка. Светит крупный куш, я хочу, чтобы ты охраняла меня.

⁂

Искры, искры, искорки.
Никто из ныне живущих не помнит те времена, когда родились первые дети с искрами. Божье благословение, метка дьявола, каприз природы – поколения сменились со дня начала. Христофор Колумб зашел в бухту Бариэй, Америго Веспуччи – в залив Маракайбо, Жак Картье прибыл на остров Ньюфаундленд, а в мире повсюду уже рождались дети, в которых горела крошечная, но вполне различимая искра.
Хуан Ортега из Мадрида взглядом мог поднять перышко. Только перышко, ничего тяжелее пера. Ли Фу из Бэйцзина наливал воду из кувшина в чашку – и струйка меняла направление без видимой причины. Текла вниз, потом вдруг загибалась кверху смешным фонтанчиком. Ты моргнул, а вода уже вернулась к своему естественному току. Альбер Бенаквиста из Шуази-ле-Руа мог поднять отцу, матери, другу – кому угодно! – температуру тела. На три сотых градуса, может быть, даже меньше. Отец, мать, друг не замечали перемен, но факт оставался фактом.
Алешка Сотников из Рязани дыханием зажигал лучину. Фатима из Самарканда брала в руки розу, накалывала палец о шип – и лепестки меняли цвет на более темный.
Примеры множились, дети рождались.
Священнослужители, как бы ни звали они своего бога, не успели определиться, по чьему ведомству проходят носители искр. Споры длились, зажглись и погасли костры, встали и разрушились алтари. Но было поздно: сперва искрящая детвора была в меньшинстве, потом вышла вровень с остальными, далее – большинство, подавляющее большинство. В конце концов каждый ребенок появлялся на свет, неся в себе ту или иную искру.
Дети выросли. У них родились свои дети.
Искры стали обыденностью.
Чепуха, не стоящая внимания. Искру не к чему было приспособить, так слабо она горела. Искру нельзя было объявить вне закона, как нельзя сделать преступлением наличие носа или ушей. Малыши играли со своими искрами, хвастаясь перед сверстниками. Подростки не видели в искрах ничего такого, что могло бы принести пользу или помочь выделиться. Взрослые забывали о своих искрах в суете дел, забывали и не вспоминали даже на смертном одре.
История сохранила имя: Ян Голуб из Праги. Пьяница, умирающий от желания опохмелиться, он предложил кабатчику Новаку купить у него искру. Новак, человек с оригинальным чувством юмора, согласился, но потребовал оформить все по закону. Позвали стряпчего, поставили подписи под договором купли и продажи. Ян Голуб получил две кружки темного пива, каковые выпил и захотел еще. Кабатчик налил ему третью – не из щедрости, а скорее от удивления.
Только что Новак выяснил, что помимо его собственной искры, которую он получил при рождении, в нем горит купленная искра Голуба. Сам же Голуб свою искру утратил, к чему остался равнодушен чуть более, чем полностью.
Позднее завсегдатаи кабачка утверждали, что Новак установил таксу: кружка за искру. Скупка продолжилась, от желающих отбою не было. Дела у Новака шли лучше лучшего, и не только потому что в кабачок валили желающие продать искру. Вместе с ними шли зрители, зеваки, сочувствующие и насмешники; шли и брали выпивку с закуской, ибо что еще брать в кабачке?
Когда Новак умер, он оставил сыну такое наследство, что объяснить его одним притоком зевак было невозможно. Все, куда вкладывал деньги ушлый кабатчик, процветало. Обстоятельства складывались наилучшим образом – и нашелся кто-то, кто сопоставил удачу в делах с приобретением бессмысленных, ничтожных, забавных искорок сверх отведенного природой.
Одна ли Прага? В мире появился новый товар.
Скупка искр стала делом обычным. Большинство продавало, меньшинство покупало. Отнять искру силой, забрать без спросу было невозможно – купля-продажа, завещание, дарение. Ничего противозаконного. Хуан Ортега из Мадрида не мог больше взглядом поднять перышко. Струйка из кувшина Ли Фу теперь лилась только вниз, без дурацких причуд. Альбер Бенаквиста из Шуази-ле-Руа лишился способности поднимать чужую температуру тела на три сотых градуса. Зато почтенные дон Мануэль Риера, Сунь Лэтянь, Франсуа Кабаре и прочие хозяева заводов и фабрик, земельных угодий и конских табунов, финансовых учреждений и торговых флотилий – короче, владельцы больших пакетов искр вступили в борьбу друг с другом, поскольку чрезмерная удача одних натолкнулась на чрезмерную удачу других.
В целом, мало что изменилось. Просто ставки выросли.
Новый Свет не стал исключением. От верховий Миссури до засушливой равнины Чиуауа, от предгорий Аппалач до разлома Сан-Андреас – везде находились желающие продать бесполезную искру за горсть звонких монет. «Из искры возгорится пламя,» – сказал по этому поводу Агапий Гончаренко, издатель газеты «Alaska Herald», сбежавший в Сан-Франциско от преследований российской охранки. Ковбои и охотники, плотники и кузнецы, нищие фермеры и семьи разорившихся ранчеров, жители малолюдных городков, индейцы, мечтающие о бутылке огненной воды – да кто угодно! – все ждали, когда в их края забредет разъездной агент, скупающий искры для фабриканта, банкира, мэра или сенатора.
Спарк-дилер.
Случалось, обходились без агента.
«Горела в Сэме такая искорка,  – донеслось из салуна, где помощники шерифа толковали о чутье и лопатах с дерьмом, – а может, целый костерок. Я втайне подозревал, что Сэм в свое время прикупил себе этих полезных искорок на все свободные деньги, но с вопросами к приятелю не лез. Мало ли… »
Эхо чужих мыслей пропало даром. Никто в Гранд-Отеле его не услышал. Не горело в них такое пламя.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

К аду нельзя привыкнуть, говаривал преподобный Элайджа. Джош мог бы возразить преподобному, возразить предметно, со знанием дела. Но Джошуа Редман считал за лучшее помалкивать.
Ад был таким же, как обычно, и в то же время иным. Так случалось всякий раз, когда Джош сюда попадал. В то же время? Насчет последнего Джош не был уверен. Со временем в аду творились чудеса.
«Пусть нечестивые постыдятся и, онемев, сойдут в ад…»
Сказать по правде, адом он называл это место просто за неимением другого слова. Котлы с кипящей смолой? Раскаленные сковородки? Корчи вопящих грешников? Хохот рогатых чертей? Ничего этого здесь не было. Были обитатели, но Джош все не мог решить, кем их считать: чертями или грешниками? Теми и другими сразу?
Ни теми, ни другими?
О том, что это родина тахтона, догадался бы и ребенок. Да и тахтон не стал отрицать, когда Джош спросил его в лоб.
Адское пламя? Вот что да, то да.
Пламя было нестрашное, скорее забавное. Представьте себе воздух, сэр, густой и плотный. Он пронизан едва различимыми нитями: голубыми, оранжевыми, сиреневыми. В нем плавают охристые и багровые сгустки. Одни с шипением гаснут, плюясь каплями искр. Другие разгораются, обрастают слепящей бахромой. Самые шаловливые опускаются на выпуклые крыши пятиугольных строений, прикидываются газовыми фонарями. Иные мячиками катаются по земле, фырчат будто коты.
Представили, сэр? У вас живое воображение.
Сегодня каждый третий огонь приобрел нездоровый пунцовый цвет. Их била мелкая дрожь, словно бедняги подхватили лихорадку.
Бесплотный призрак, Джош плыл по лабиринту пятиугольных построек. Все вокруг было сложено из блестящего сланца, который подозрительно напоминал металл. Меж домами, концами уходя в стены, висели и гудели электрические дуги. В Майн-Сити Джошу довелось повидать угольные дуговые лампы. Дуги побольше соединяли крыши удаленных домов, горбатыми мостами возносились вверх на добрую сотню футов. Или выше? Расстояния здесь обманывали, как и время. Над ними в свою очередь вздымались еще бо́льшие дуги. Еще, еще! – до самых небес угольного цвета.
Небеса подпирали совсем уж исполины – от горизонта до горизонта. Их размеры Джош боялся даже представить.
Адские насельники в целом напоминали людей. Две руки, две ноги, голова. Хвоста нет, рогов тоже. Фигуры лентяй-плотник тесал: грубые, угловатые. Движутся плавно: не идут, а будто в воде плывут. Когда надо – быстрей быстрого, глазом едва уследишь.
Тахтон Джоша был на них не похож. И не потому что он – призрак, а эти – из плоти и крови (есть ли у них кровь? ). Всем своим обликом, за вычетом призрачной бестелесности, тахтон походил на обычного человека, на самого Джоша, а не на этих удивительных созданий.
– Кто они? – спросил Джош, пересказав тахтону свой первый сон.
«Тахтоны. »
– Как ты?!
«Да. »
Ничего общего, подумал Джош. Впрочем, ангелу-хранителю виднее. Пусть будут тахтоны, жалко нам, что ли? Люди тоже разные бывают: белые, черные, краснокожие. Карлики, уроды всякие. Женщина с бородой. Может, и его тахтон таким уродился?
Урод по адским меркам?
Все местные обитатели были заняты делом. Вот один нанизал себя на электрическую дугу, пересекавшую игольно-узкий проулок. Дуга вошла туземцу в грудь и вышла из спины, сменив цвет с лимонной желтизны на морскую лазурь. Несчастный (счастливый? ) крестом раскинул руки. Зашевелил корявыми пальцами, будто тапер в салуне, наматывая искрящие нити (струны? ). Когда те натянулись, а воздух загустел киселем, туземец от души пнул ногой стену дома. Раздался хрустальный звон. Дом встряхнулся, словно разбуженный пес, и принялся расти. Сделался выше на фут, на два, на три…
Мимо пробежали трое детей (детей? ), перебрасываясь разноцветными шариками. Один сунул красный шарик в рот, с хрустом раскусил. С неба раздалось довольное кудахтанье.
На крыше рядком сидели три женщины – близнецы. При виде их у Джошуа засосало под ложечкой, и это значило, что перед ним дамы преклонного возраста. Старухи ткали полотна – каждая свое, с особенным, неповторимым орнаментом.
Двое рослых тахтонов тащили пупырчатый ящик с ручками, полный хитрых загогулин. Ящик упирался, выпускал щупальца, хватался за землю. Часть загогулин мерцала, другие оставались темными. Однажды Джош видел, как Кузнец делал именно такие штуки.
Интересно, чем Кузнец занят сейчас? И как его найти?
Город – если это был город – менялся от раза к разу. Даже оказавшись в месте, знакомом по предыдущим снам, Джош путался, терялся, не находил дороги.
А потом на него накатывало, как сейчас.
Все сделалось понятным, родным. Аж сердце защемило! (У него есть сердце? ) Если город неизменен, город – падаль, мертвечина. Живой город постоянно меняется, как же иначе? Три уважаемые савты  на крыше? Они заняты важным делом: плетут Сети Охранения, удерживают хаос мира в срединном состоянии.
Дети, нырявшие в дымный ручей и не выныривавшие из него, вызывали умиление и легкую зависть взрослого. Ах, беззаботное детство! Нырнуть бы вот так же в щекочущие теплые струи, чтобы мигом раньше возникнуть на другом конце города. А поймаешь изумрудную струю – окажешься на поле топтунов, где вкусняшки, старательно затоптанные в черный пепел, вспыхивают прямо у тебя во рту.
Он видел мир глазами тахтона.
Найти Кузнеца? Что может быть проще? Узор арок в небе. Малые нити судеб. Сочетание цветов. Дрожь, переплетение. Мерцание. Потяни за ниточку…
Отпустило.
Узнавание сгинуло, вернулось удивление.
За этот краткий миг Джош успел переместиться. Куда? Куда и желал. Это сон, напомнил он себе. Чего во сне не случится? Вот и Кузнец: коренастый, широкоплечий, темный, будто в копоти. Тусклые отблески металла на затылке и предплечьях. Как и раньше, в кузнице отсутствовала одна стена – хоть что-то здесь не меняется! Встав к пустоте спиной, Кузнец охаживал диковинной коленчатой кувалдой пустую наковальню.
Или какую-то штуку, что лишь притворялась наковальней.
Сверху, сбоку. Наискось, крест-накрест. С хитрым подвывертом. Наковальня (кто? что?! ) в ответ глухо охала, вздыхала, колыхалась мясным студнем. Кроме этого, никаких иных результатов работа Кузнеца не давала. Но Джош знал: в аду результат, случается, опережает действие. Он попятился, заглянул себе за спину – и на третьем шаге (у меня есть ноги? ) увидел другую кузню, другого Кузнеца, словно отраженных в мутноватом зеркале. Здесь, в отражении, после каждого удара кувалды в кузне вспучивался пол, земляной бутон лопался – и извергал на поверхность шесть зеленых шаров величиной с яблоко. Шары с резвостью играющих щенят катились в дальний угол, взбирались друг на друга, укладываясь аккуратными пирамидками – и застывали без движения.
Такими же шариками, только красными, перебрасывались дети. Один, помнится, сунул шарик в рот, с хрустом раскусил…
Зеркальный Кузнец замер. Отражение поблекло, зарябило гладью пруда под порывом ветра. Беззвучно разлетелось острыми осколками льда, истаяло под лучами незримого солнца. Джош обернулся – и успел увидеть, как с опозданием замирает настоящий Кузнец.
Ад расслоился. От зданий, предметов, тахтонов протянулись гирлянды плоских картинок-отражений: каждая – искаженная копия предыдущей. Тяжкий удар сотряс землю. Эхо, стон безутешного отчаяния, пустило трещины по темному, подпертому светящимися арками небосводу. Арки пришли в движение: провернулись, разошлись в стороны. Открыли в зените болезненный пролом – чернее угольных небес.
Громкий хлопок.
Гирлянды резко втянулись в тех, кто (что?! ) их породил. Тахтоны окаменели в безмолвном крике. Рой искр вырвался из каждого распяленного рта – и устремился ввысь, в бездонный провал.
Сердце (есть сердце, есть! ) сжалось в груди Джошуа Редмана. Накатили тоска, боль, горечь утраты, ужас, обреченность. Наполнили до краев, до черноты в глазах, до спазмов удушья. Достигли пика, схлынули. Джош понимал: это не его тоска, боль и ужас. Это тоска и боль гибнущего ада. Бездушные, мертвые фигуры окружили Джоша: дети, взрослые, старухи на крыше, Кузнец с кувалдой, воздетой над головой.
Миг длился вечность.
Второй миг, третий. Четверть мига.
Мертвецы, как по команде, пришли в движение. Что-то явилось, примчалось, прилетело стаей стервятников на запах падали. Заняло опустевшие оболочки тахтонов.
Что-то? Кто-то?

Единый шаг сотен ног. Оглушительный гром. Небеса раскололись сеткой трещин-молний. От их блеска можно было ослепнуть.

Глава пятая

Имя моего отца. – Мазурка ля минор. – Танец веселого лодочника. – Секреты Роберта Шиммера. – Пожар на рассвете. – Хвост черного кота. – Желание помочь ближнему. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Девочка, я знаю, что ты меня недолюбливаешь.
Пирс закуривает вторую сигарету:
– Видит бог, я ни разу в жизни не давал тебе повода к этому. Но сердцу не прикажешь. И тем не менее… Рут, я спарк-дилер. Такой же, каким был твой родной отец. Ты откажешь мне в охране?
Рут поджаривают на медленном огне.

⁂

Разъездные агенты, скупившие большое количество искр, представляли собой немалую ценность. До того времени, пока они не вернутся в головной офис компании, чтобы перепродать накопленное владельцу фирмы или главе совета директоров, спарк-дилеры частенько рисковали собой. Находились головорезы, которые силой захватывали агентов – и опять же силой добивались заключения сделки, согласно которой накопленный агентом запас искр передавался главарю банды за символическую плату.
Агент не имел права расходовать собранный пакет на личные нужды. Его баланс фортуны мало чем отличался от обычного. Бандиты ловко пользовались этим обстоятельством. Но и главари банд, те же печально известные Черный Барт или Мыльный Смит, редко тратили добычу на себя. Деньги есть деньги, а краденую удачу в карман не положишь. Во-первых, пользоваться «мешком искр» надо было уметь, иначе не выжать из него максимальную пользу. Финансист Энтони Дрексель, табачный магнат Филип Морис или король пластырей Роберт Вуд Джонсон – все они с детства учили своих сыновей распоряжаться пламенем, какое однажды перейдет в их собственность. Черного Барта этому искусству никто не учил. Перехватив «мешок искр» у спарк-дилера, Черный Барт, что называется, стриг ногти золотыми ножницами, не находя сокровищу достойного применения.
Чаще всего после ограбления агента бандит засылал гонца в контору фирмы, где служил спарк-дилер, и предлагал выкупить краденое у него – за сумму, какую считал соответствующей «мешку». Начинался торг, заключалась сделка.
Увы, колеса криминала смазываются кровью.

⁂

– Твой отец…
Клубится дым сигареты.
– Ему следовало быть осторожней, девочка. Я говорил ему об этом, но ты же знаешь, каким упрямцем мог быть Роберт Шиммер! Ему следовало поступить так, как я поступаю сейчас. Я имею в виду, нанять охрану.
Рут делает шаг вперед.
– Роберт Шиммер, – повторяет она.
Лицо ее, окруженное космами сизого дыма, заставило бы вздрогнуть кого угодно. Кажется, что женщина вот-вот начнет стрелять, и не проклятиями, а свинцом.
– Я запрещаю тебе произносить имя моего отца. Меня можешь звать девочкой, мне плевать. Но если ты еще раз помянешь вслух Роберта Шиммера, которому ты что-то там говорил, а он, видите ли, упрямился…
– И что тогда будет? – интересуется отчим. В голосе Пирса нет подковырки или насмешки, он серьезен. – Ты меня пристрелишь?
Дура, говорит себе Рут. Ну почему рядом с ним ты всегда такая дура?!

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(четырнадцать лет назад) 

Шопен.
Мазурка ля минор.
В доме пахнет свежим кофе.
Огромное окно с белыми рамами. За окном – дубовая аллея. По обе стороны от аллеи – сад с дорожками и клумбами. Бледно-голубое небо, темно-зеленая листва. Все было бы так, останься Рут в гостиной у рояля. Смотрела бы в окно, перебирая клавиши: дубы, небо, клумбы.
Запах кофе.
А так пахнет мятой травой.
– Рут, ты где?! Ох уж эта несносная девчонка…
И лишь топот копыт за воротами.
Бойкая Мэгги – вороная кобылка в белых чулках, подарок на пятнадцатилетие – шла ходко. Вскидывала голову, фыркала. Словно чуяла: папа вернулся. Ну хорошо, еще не вернулся. Не будем бежать впереди паровоза, как говорит папа, урезонивая буйную наследницу. Стала бы Рут встречать отца, рискуя неудовольствием матери, если бы Роберт Шиммер уже был дома? Нет уж, мы вернемся вместе, бок о бок. В присутствии отца мать сдержит гнев, не станет бранить папину любимицу. А может, станет, но кого это интересует?!
Луг.
Дорога вдоль реки.
– Давай, Мэгги! Прибавь!
Мэгги умница. Мэгги прибавляет.
Липовая роща на взгорье. Излучина. Вон и папа на своем гнедом Скандалисте. Кто это рядом с папой?
– Рут! Назад! Назад, кому сказано!
Почему назад?
Мэгги пляшет на месте. Мэгги сердита, ее раньше так никогда не осаживали. Рут смотрит через плечо: назад нельзя. Позади двое всадников, загородили всю дорогу. Длинные плащи, черные шляпы. У одного в руках дробовик. У другого хлыстик.
Откуда и взялись?
– Зря вы это, мисс, – подъехали, улыбаются. Хлыстик перехватил поводья Мэгги. – И вам лишняя головная боль, и нам.
– Будь паинькой, – велел дробовик. – Рыпнешься, пожалеешь.
– Отпустите ее, – папа уже голос сорвал. – Вам нужен я!
Не послушались. Не отпустили.
Пока ехали прочь, Рут вся извелась. Куда мы едем? Откуда взялись эти люди? Кто они? Что им нужно от папы? От меня? Что они делали возле усадьбы? Я же совсем недалеко отъехала, я почти дома…
Вопросы, вопросы. Слишком много.
Рут Шиммер, ты цветок, выросший в оранжерее. Что ты знаешь про ветер, ливень, бурю? Ничего. Пока тебя не сорвут и не поставят в вазу – ничегошеньки. Любой одуванчик на лугу знает жизнь в сто раз лучше тебя.

⁂

Где ты, мазурка?
Губная гармошка. «Танец веселого лодочника».
Хлыстик немилосердно фальшивит. Рут уже поняла, что это бандиты. Сейчас папа продаст им искры, скупленные в поездке, и бандиты отпустят пленников домой. А как же иначе?

– Танец, танец лодочника!
Танцуем всю ночь до рассвета!
Лодочник танцует, лодочник поет,
Лодочник делает все, что угодно…

В доме темно. Не дом, развалюха. Как тут можно жить? Отца привязали к стулу. Рут свободна. С ногами взобралась на жесткую лежанку, забилась в угол. Искусала все губы.
О какой свободе сейчас идет речь?! Мисс Шиммер, вы сошли с ума.
– Контракт, – главарь протянул отцу лист бумаги. – Подписывай.
– Отпустите мою дочь.
– Подписывай.
– Пока она здесь, я ничего не подпишу. Дайте ей уехать. Через час после ее отъезда я поставлю подпись даже на собственном свидетельстве о смерти.
У главаря пышные усы и рябые щеки.
– Подписывай. Уедете вдвоем.
– Только не сразу, – расхохотался дробовик. – Не волнуйся, приятель, мы быстро. Нам совсем невтерпеж, мы тебя не задержим.
И посмотрел на Рут так, что мурашки по коже.
– Ты идиот, Барри, – главарь опустил руку с контрактом. – У тебя вместо головы седло.
– Почему это?
– Теперь он точно ничего не подпишет. Пока она здесь, он будет упираться до последнего. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас.
Папа молчал, смотрел в пол. Да, молчал папа.
Тридцать раз да.

– Танец, танец лодочника!
Танцуем всю ночь до рассвета!
Чем лодка не танцпол?
Плыви, лодочник, вверх по рекам Огайо…

Главарь обмахнулся контрактом, будто веером.
– И что мне теперь делать, Барри? Что мне делать благодаря твоему длинному языку? Пытать его, что ли?
Дробовик щелкнул пальцами:
– Почему его?
Щелкнул еще раз:
– Дай-ка я попытаю ее. Что скажешь?
И еще:
– Клянусь, этот парень сразу станет сговорчивым!
– Хорошая идея, – согласился хлыстик.
Рут много часов отдала чтению. В книгах, над которыми она плакала и смеялась, девушки, случалось, умирали от чахотки, но помощь всегда приходила вовремя. На палубе пиратского корабля, в прерии под выстрелами индейцев, в графском замке под звон шпаг – являлся спаситель, чтобы вывести из огня, вынести из пучины.
Сейчас, подумала Рут. Уже скоро.
– Раньше я никогда не бил женщин, – дробовик подошел ближе. От него пахло табаком, конским потом, давно немытым телом. – Пожалуй, уже поздно начинать. Начнем-ка мы с другого…
Рут не раз читала, как насильники рвут одежду на своих жертвах. В романах это выглядело изящней. Дробовик разорвал на ней блузку раньше, чем она поняла, что делает этот человек. Ужас припоздал, поэтому ударил сильнее, болезненней. Сказать по правде, Рут оглохла от этого ужаса.
– Беги, – велел отец. – Беги и не оглядывайся.
Он говорил чужим, незнакомым Рут голосом. Бежать? Куда? Как?! Дробовик загораживал ей путь к дверям. Отцу, наверное, тоже страшно, вот и говорит чепуху.
– Кровь Христова…
Дробовик захрипел. Лицо его налилось кровью, словно Господь услышал сказанное бандитом. На лбу выступили крупные капли пота. Казалось, кто-то развел под несчастным костер. Зубы дробовика застучали. Смешно, подумала Рут, не замечая, что дрожит всем телом, как и ее мучитель. Зубы дробовика! Нет, правда, смешно.
Барри, вспомнила она. Главарь звал дробовика Барри.
В углу упал на колени хлыстик. На миг они с дробовиком превратились в братьев-близнецов: багровые лица, пот ручьем, скрежет зубовный. Озноб. Ломота во всех мышцах, заметная даже со стороны. Судороги. Слабость; хуже, бессилие.
Кажется, с главарем происходило то же самое.
– Беги!
Вопль ожег спину хуже плети.
Позже Рут узнала, что никогда не простит себе это бегство. Совесть, бешеная сука, была глуха к любым доводам разума. Да, она ничем не могла помочь отцу – или навредить похитителям. Да, ее присутствие давало бандитам в руки еще одно оружие против отца. Да, да, тысячу раз да. А толку? Если ты сам не можешь себя простить, какой суд тебя оправдает?!
Мэгги стояла у коновязи. К счастью, оседланная.
Рут уже скакала прочь, глотая слезы, когда за спиной громыхнул выстрел. Теряя сознание, последний из банды, кто оставался в живых, главарь совладал с револьвером.

– Чем лодка не танцпол?
Плыви, лодочник, вверх по рекам Огайо!
Обнимите партнера, возьмите его за руку,
Лодочник будет качать вас на волнах до утра…

⁂

Рут не связала произошедшее с отцом. Нет, похищение, разумеется, связала – тут не требовалось большого ума. Но божья кара, обрушившаяся на этих троих неведомо с каких небес… Мисс Шиммер не видела плюса, способного сложить два и два, превратить в разумную и понятную четверку.
Да и кто бы увидел?
Разве что дядя Том. Но дядя Том развязал язык позже.
Томас Эллиот Шиммер, шансфайтер. Охотник за головами таких людей, как хлыстик, дробовик и главарь. Защитник от их посягательств; переговорщик в сложных ситуациях. Временами он предлагал свои услуги брату. Роберт Шиммер, спарк-дилер железнодорожной компании «Union Pacific Railroad», отшучивался, отказывался.
Вилял, как говаривал Том, хвостом.
Услуги шансфайтеров стоили недешево, даже учитывая полновесную братскую скидку. Отец Рут до конца своих дней стеснялся того, что роскошный образ жизни – усадьба, конюшня, парк, слуги – его семье позволяет вести не жалованье мужа, а приданое жены. Он не знал, что его жена ничуть не меньше стесняется роскоши и денег, полагая их признаком своего плебейства в сравнении с родословной семьи Шиммер.
Так и жили, скрывая чувства друг от друга.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Оглушительный гром. Небеса раскалываются сеткой трещин.
– Джош, просыпайся!
Сеть молний слепит глаза, отпечатавшись на внутренней стороне век. В ушах затихает эхо громового раската. Джош моргает, из глаз текут слезы. Нет, не молнии – лампа. Керосиновая лампа в руке Сэмюеля Грэйва. Гром? Хлопок двери.
Вечно Сэм ее не придерживает.
– Какого черта?! Что случилось?
– Горит нефтяной промысел братьев Сазерлендов! Билл Кирби прискакал: сам в копоти, лошадь в мыле. Едва не загнал скотину, болван.
Перед глазами Джоша встает закопченный Кузнец. Блестит металл на затылке и предплечьях. Джош мотает головой, гонит видение прочь.
– Вот зараза! Надо людей собирать!
– А я тебе о чем?! Ну и здоров ты дрыхнуть… Еле добудился!
– Шериф в курсе?
– Велел поднимать тревогу и ехать тушить.
– Опять все на нас свалил?
Сэм криво улыбается.
– Ладно, собирай, кого сможешь. А я бегом в мэрию. Там во дворе водовозка с помпой. Кого поднимешь – гони ко мне, пусть помогают.
Сэм кивает. В дверях он оборачивается:
– Говорил же: быть тебе шерифом!
– Иди к черту!
– Едва глаза продрал – сразу командовать взялся!
– Скажи, чтоб верхом выезжали! И лопаты прихватили!
Спину ломит, словно Джош всю ночь таскал мешки с муко́й. Ноют плечи, саднят бедра. Такое впечатление, сэр, что Джошуа Редман проскакал часов шесть в неудобном седле. Уже встав с кровати, Редман обнаруживает, что полностью одет. Только сапоги на полу валяются и пояс с револьверами висит на спинке стула.
Все остальное – на Джоше.
Тахтон, что ли? Ездил куда-то, пока Джош спал снаружи ? Какие-то свои делишки обтяпывал?! Одна мысль о таком вопиющем самоуправстве приводит Джоша в бешенство. Вслед за бешенством приходит страх. Что еще делает ангел-хранитель, о чем его подопечный ни сном, ни духом?! До сих пор Джош видел от тахтона лишь добро, только добро, ничего, кроме добра. Но природная подозрительность не дает ему покоя.
– Эй, приятель! Ты где?
Сладкий голос Джоша не предвещает ничего хорошего.
Нет ответа. Молчит лес в голове, не мерцает у окна призрачный силуэт. Ладно, потом. Сейчас нет времени. Проклятье, никогда нет времени, когда оно нужно позарез!
– Мы с тобой еще потолкуем, дружище.
Мрачней тучи, Джош натягивает сапоги. Застегивает пояс, надевает шляпу, выбегает из дома. За спиной выстрел – это хлопает дверь. Оружие не проверил, вспоминает он на бегу. Впервые за много лет. Ладно, пожар – не война.
Обойдется.
На востоке над Великими Равнинами встает рассвет. Горизонт очертила тонкая пурпурная линия. Выше клубится пух из ангельских крыльев: нежно-розовый. Свет наступает, готовясь щедро пролиться на землю. Тьма откатывается на запад, к ломаной линии Скалистых гор. Длинные лиловые тени накрыли улицы и дворы, словно пытаясь удержать в городе частичку ночи.
Джошуа Редман топчет тени. Рассветные красоты? Вечная битва света и тьмы, в которой никогда не будет победителя? Прошу прощения, сэр, кому это сейчас интересно?!
К счастью, мэрия недалеко.
Во дворе двое заспанных работников возятся с пожарной бочкой. Один, хромая на обе ноги, выводит из конюшни лошадей. Другой порезвее: он уже подсоединил брезентовый рукав к трубе, выходящей из днища дощатой водонапорной башни. Башня – предмет гордости мистера Киркпатрика, мэра Элмер-Крик. О да, сэр, Элмер-Крик – истинный оплот цивилизации! В городе с недавних пор есть водопровод. «Скоро свежая вода придет в каждое жилище!» – вещает мэр на собраниях городской общины. Пока же вода пришла лишь в десяток домов – в первую очередь посетив скромное двухэтажное жилище мэра.
Но дюжину водяных колонок в городе все же установили. Куда удобней старых колодцев, надо признать.
Работник откручивает здоровенный ржавый вентиль. От скрипа вянут уши. Рукав набухает, с громким бульканьем вода устремляется в бочку. Конюх запрягает фыркающих лошадей. Командный пыл Джоша иссякает: работа кипит и без его ценных указаний. Но торчать столбом, глазея на чужую работу, не в привычках Джошуа Редмана.
О нет, сэр!
– Кто умеет управляться с помпой?
– Оба.
Ответ едва слышен за скрипом вентиля и бульканьем воды. Поток, хлещущий в бочку, усиливается. Джош указывает на пожарную водовозку:
– Тогда вдвоем и поедете.
– Святые небеса! Что бы мы без тебя делали, Малыш?
Джош думал, что разучился краснеть от смущения, как девица на выданье. Ошибся, бывает.
– Без меня? Думаю, то же, что и со мной, – криво усмехается он, признавая поражение. – Пойду-ка, заседлаю свою Красотку.
Пегую кобылу Красотку он держит в муниципальной конюшне. Ездить верхом в последнее время приходится нечасто, а платить за постой и корм помощнику шерифа не нужно. Использование выгод служебного положения? Так точно, сэр! От законной экономии только дурак откажется. Вот вы бы отказались, сэр?
Так я и думал.
Конюшня здесь же, в дальнем конце двора. Третий денник слева. Темно, пахнет конским навозом, сеном. Немного – керосином. Наощупь Джош нашаривает лампу, висящую на занозистой стене. Чиркает спичкой, подкручивает фитиль.
В трех футах из тьмы проступает точеная лошадиная морда. Красотка косит на хозяина влажным глазом, недовольно моргает. Пламя керосинки слишком близко, это Красотке не нравится. Джош отодвигает лампу:
– Привет, солнышко!
Кобыла чутко прядает ушами, всхрапывает. Черт, надо было яблоко ей прихватить!
– Извини, подружка.
На всякий случай Джош хлопает себя по карманам. Что это? Яблоко? Тахтон постарался? Неужто ангел-хранитель заранее знал, что Редману доведется седлать Красотку?!
– Вот, моя хорошая. Угощайся.
Мягкие губы Красотки аккуратно берут яблоко с ладони. Сочное хрупанье. Похлопав лошадь по шее, Джош снимает со стены седло и уздечку.
Когда он выводит заседланную Красотку, лошади уже запряжены в водовозку. Бочка полнехонька, а к воротам подъезжают десятка три всадников. Уже рассвело, Джош узнаёт всех – включая Сэма и других помощников шерифа: Неда Хэтчера и Белобрысого Ганса.
– Все в сборе? Вперед!
Он легко вскакивает в седло.
– Ха! Малыш, угомонись!
– Командовал бы сам. Но ты же молчишь?
Нед не находится с ответом. Джош замечает, что под Сэмом не его вороной, а коренастый гнедой жеребчик. Одолжил у кого-то, не иначе – чтобы зря время не терять.
– Лопаты взяли?
– Тебя забыли спросить!
– Вы, на водовозке – догоняйте!
С гиканьем отряд проносится через просыпающийся Элмер-Крик. Быстрой рысью вылетает из города, сворачивает на северо-западную дорогу, что ведет к нефтяному промыслу. Позади полыхает восход. Впереди, там, куда они спешат, в небо поднимается разлохмаченный хвост черного кота.
Черный кот к несчастью, вспоминает Джош. Ерунда, суеверие. Ну, пожар. Ну, потушим. А на сердце все равно кошки скребут.
Черные.

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Выехали затемно.
Около часа двигались шагом вдоль реки, по западному берегу. Продрались сквозь трепещущий на ветру осинник, взяли выше, перевалили через пологую гряду холмов. Дальше началась прерия, густо поросшая клочковатым кустарником и бизоньей травой. Рассвет запаздывал, лишь горизонт украсила тонкая кайма пурпура. По траве стелился туман; казалось, лошади бредут в речной воде.
Островки ковыля и полыни усиливали впечатление.
Первым ехал Красавчик Дэйв. За ним, надвинув шляпу на нос, следовал Бенджамен Пирс. Отчим дремал в седле, добирая тот сон, который у него отнял ранний отъезд. Замыкали кавалькаду Рут и молодой стрелок, чьего имени она не знала. Представиться стрелок забыл: стеснялся или был груб от природы. А может, опасался лезть со знакомством, зная репутацию мисс Шиммер.
Все при револьверах. У Пирса и молодого стрелка из седельных кобур торчат приклады ружей. Рут искренне надеялась, что оба мужчины умеют пользоваться не только прикладами. Сама она взяла с собой шестизарядную винтовку Роупера, оставшуюся Рут в наследство от дяди Тома. Запас, как говорится, карман не тянет, даже если до стрельбы дело не дойдет.
Не будь Пирс мужем ее матери, что оставило бы равнодушными девяносто девять дочерей из ста, Рут сочла бы поездку обычным наймом, не заслуживающим лишнего внимания. Куш действительно намечался знатный. Род Горбатого Бизона, одно из многочисленных шошонских племен, согласно сведеньям, добытым «Union Pacific Railroad», склонялся к массовой продаже искр. Обычно индейцы искрами не торговали. Духи предков, духи зверей-покровителей, великие духи земли и небес – короче, чертова уйма духов всех мастей и калибров, окружавшая краснокожих с рождения до смерти, была против. Но пока ты живешь, ты нуждаешься во многом, а с духами проще договориться, чем с голодным брюхом. Одеяла, оружие, лошади, фабричная одежда, сапоги – да мало ли что стоит денег? Скрепя сердце вождь соглашался на уговоры молодых, старейшины кивали, рассчитывая на небольшое озерцо с огненной водой, а шаман находил подходящие аргументы для возмущенных духов.
Как правило, духи в итоге уступали.
Для такой сделки требовался агент опытный, способный принять в себя большой запас скупленных искр. Вероятно, у «Union Pacific Railroad» и впрямь не нашлось никого лучше Беджамена Пирса. Во всяком случае, не нашлось поблизости от тех мест, где кочевал род Горбатого Бизона. Промедление в таком деле, отправка спарк-дилера, которому потребовалось бы много времени на дорогу – все это грозило потерей вожделенных искр.
Приз достался бы более расторопному конкуренту.
Пирса уведомили телеграммой от начальства, для проформы предоставив выбор: ехать самому или подыскать себе замену. Второй вариант означал: ты потерял хватку, старые сапоги тебе жмут, мы все понимаем, но не нуждаемся в услугах людей, тяжелых на подъем.
«Не поверишь, – хмыкнул Пирс, – но я обрадовался. Давно хотел проветриться, да все случая не подворачивалось. Если по возвращении в Элмер-Крик во мне еще останется свободное место – доберу товара. Столько народу понаехало, ужас! Не может быть, чтобы кому-то не захотелось отдать искорку старику Бену за четвертак…»
Он был прав. Рут не поверила.
– Дымом пахнет, – Красачик Дэйв придерживает коня.
Встает на стременах, вертит головой:
– Пожар, что ли? Где горит?
Вопрос не требует ответа. Ответ сам мчится навстречу, на взмыленной кобыле.
– Нефтяной промысел! – хрипит всадник. – Сазерленды горят…
Придержать кобылу он и не думает. Крик, разодранный ветром в клочья, налетает на Рут, бьет по ушам и несется дальше, прочь, в сторону Элмер-Крик:
– Скачите туда! Каждая рука на счету…
Рут пожимает плечами. Меньше всего она собирается предоставлять свои руки для подсчета неким Сазерлендам, кем бы они ни были. Горит промысел? Чужая беда, чужая забота.
Красавчик Дэйв того же мнения.
Пирс берет флягу, делает глоток. Возвращает флягу на место. Веки отчима по-прежнему сомкнуты, словно он продолжает дремать. Прежде чем проглотить воду, он долго полощет рот. Кто другой после такого сплюнул бы на землю, но только не Пирс.
– Сворачивай, Дэйв, – говорит он. – Где тут этот промысел?
Мнение Рут об отчиме дает трещину. Последнее, в чем она бы заподозрила мистера Пирса, это желание помочь ближнему.

Часть вторая
Воображаемые друзья

Глава шестая

Сегодня и давно. – Лучший возраст для смерти. – Святой поселок. – Первая встреча. – Битва с огнем. – Кто поднял тревогу? – Бешеные братья Сазерленды. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Пылит ухабистая дорога. Рыжий шлейф тянется за отрядом на четверть мили, словно хвост гигантской лисицы. Джош натягивает на лицо шейный платок, желая защитить рот и нос. Остальные делают то же самое: ни дать ни взять, банда спешит на грабеж почтового дилижанса!
Глаза защитить нечем. Они отчаянно слезятся от ветра, бьющего в лицо, от ржавой осмакской пыли. Джош то и дело смаргивает, ругается сквозь зубы.
Кто-то догадывается свернуть с дороги в степь. Ухабов хватает и здесь, зато пыли куда меньше. Глохнет в траве перестук копыт. Ветер несет запахи вездесущей полыни и шалфея, аромат цветущих флоксов. Розовые и лиловые соцветья мелькают тут и там, придавая разнотравью праздничный вид.
Запряженная парой гнедых водовозка катит в полумиле позади. Солнце, выглянув из-за небокрая, превращает пыль, стелющуюся за телегой, в клубящееся пламя.
Впереди ждет пламя настоящее. Багрово-оранжевые сполохи подсвечивают лохматое облако дыма. Рвутся в небеса, прямиком в божий рай; не достигнув цели, опадают хлопьями жирной копоти. Ближе к земле пламя гудит так, что слышно даже с этого расстояния. Вокруг суетятся, хлопочут черные фигурки – точь-в-точь черти в аду!
Джош знает: ад и черти выглядят иначе. А может, все-таки есть другой ад? Тот, которым стращает прихожан преподобный Элайджа?!
Грязные с головы до ног люди пытаются совладать с огнем. Швыряют лопатами землю, поливают водой из жестяных и брезентовых ведер. Ненасытное чудище ворочается, ревет, не сдается. Усилия нефтяников тщетны. Слабые духом отступают, бросают лопаты, в бессилии опускают руки…
Огонь. Бессилие. Обреченность.
Да, Джош помнит.

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 
(четырнадцать лет назад) 

Тринадцать лет – прекрасный возраст, чтобы умереть.
Джошуа Редман повторял эту в высшей степени ободряющую мысль все время, пока бежал прочь от горящего поселка. Идея смерти в тринадцать лет принадлежала не ему. Ее всякий раз провозглашал толстяк Хемиш, вожак шайки сверстников Джоша, издеваясь над своей жертвой. Возраст каждый год менялся – до тринадцати Хемиш дополз не сразу, начав с десяти лет. Толстяк смеялся, а Джошу было не до смеха – и раньше, и сейчас.
Слабым утешением беглецу служил тот факт, что Хемиш больше не смеется. Он не засмеется никогда, сэр! Почему? Его труп лежит возле загона для свиней. Полагаю, сэр, что мертвецам не до смеха.
Сегодня Джош видел слишком много трупов. Вид толстого Хемиша с простреленной головой, уткнувшегося лицом в свиное дерьмо, мало что мог к ним прибавить: ни жалости, ни запоздалого злорадства. Пожар, с жадным ревом и треском уничтожающий поселок, бушевал не только снаружи, но и внутри Джоша. Вернее, там, внутри, он свое отбушевал.
Остался лишь пепел безысходности, под которым едва тлели угольки страха.
Сам Господь Бог, похоже, ополчился на Джошуа Редмана.

Мать умерла, когда Джошу исполнилось десять. Сгорела за пару месяцев от скоротечной чахотки. В самом начале мама каким-то чудом ухитрялась скрывать свой кровавый кашель. В эти дни она была красива неземной, ангельской красотой. Хрупкая, прозрачная; вся уже там, не здесь. Из нее исходил свет, проступал румянцем на щеках и блеском в глазах. Потом, когда болезнь было уже не скрыть, свет угас, и стало поздно.
«С самого начала было поздно, – утешил доктор Чемберс, выпивоха и циник. – Я бы все равно ничем не помог, даже обратись она ко мне раньше. Горный воздух? Хорошее питание? Редманы, у вас есть деньги на воздух и питание? Монет в ваших карманах хватит лишь на бутылку дрянного виски.»
– Молись! – приказал Джошу отец. – Ее спасет только чудо.
– А ты?
– Я – старый грешник. Меня Господь не услышит. Ты – другое дело. Ты – чистая душа, глядишь, и достучишься до небес. Молись, как никогда не молился!
По щекам отца текли слезы. В тот день он, следуя заветам доктора Чемберса, впервые попытался утопить горе на дне бутылки. К полуночи это ему удалось. Отец провалился в мутное беспамятство, к которому стремился, и остался в нем надолго. Джош менял матери простыни, делал теплое питье, варил кашу – и молился, молился без конца. Случалось, отец выныривал из пьяного забытья. Тогда он принимался рьяно помогать сыну, но день, другой, и Редман-старший снова уходил в запой.
На похоронах он едва мог стоять. Джошу приходилось следить, чтобы отец не упал в могилу, выкопанную для матери.
Когда пришла пора собирать урожай, отец с трудом сумел взять себя в руки. Впервые Джош порадовался, что кукурузное поле у них самое маленькое в окру́ге. Иначе они бы не управились, а нанимать помощников им было не по карману. В мальчике затеплилась робкая надежда: вдруг отец станет прежним?
Почитай, неделю не пьет, работает…
Продав урожай, отец запил по новой. В одну стылую ноябрьскую ночь, когда ветер завывал в трубе, а залпы снежной картечи лупили в узкое окошко, он не вернулся домой. Назавтра, ближе к полудню, его привезли на телеге: синего, закоченевшего. Возвращался из салуна, сказали Джошу, свалился в канаву.
Заснул и замерз насмерть.
Неделю спустя заявился дядя Филип, брат отца. Дядю Джош до того видел два раза в жизни. В домотканом сером пальто до пят, в широкополой черной шляпе, с окладистой бородой, дядя Филип был сама строгость и благочиние. Он с семьей жил в общине амишей на территории Небраска, полусотней миль севернее.
– Как вы узнали, сэр? – спросил у него Джош.
– О чем?
– О том, что мой отец умер?
– Искра. Моя божественная искра! – Филип Редман воздел палец к небу. Левую руку он приложил к сердцу. – Она подсказала мне, что с моим непутевым братом приключилось несчастье. И я поспешил сюда, ведомый перстом Господним!
Насчет искры дядя соврал, ничего она ему не подсказывала. Умение ускорять рост ногтя на правом мизинце – какие тут подсказки? Искрой послужил дядин сосед: ездил в город продавать сметану и масло, услышал о смерти брата Филипа – и раззвонил на весь поселок.
К дядиному приезду отца Джоша уже похоронили. Вернувшись с кладбища, Филип хозяйским взглядом оглядел ферму покойного брата.
– Ферму продадим. Ты поедешь со мной. Наша община станет тебе новой семьей.
Дядя не говорил – вещал, как пастор на воскресной проповеди. Тон его не предполагал возражений.
– Стервятник! – прошипел Джош сквозь зубы.
Дядя сделал вид, что оглох на оба уха.
Стервятник или нет, но на три года Джош получил пищу и кров над головой. И да, сэр – новую семью. А теперь…

Он остановился на вершине пригорка, тяжело переводя дух. Медленно, словно немощный старик, обернулся. Поселок догорал. Багровые языки пламени лизали черные остовы домов, рвались к равнодушным небесам, где уже зажглись первые звезды. Люди, которые всецело уповали на милость Господа и грядущий рай, нашли подлую гибель и обрели ад на земле.
Среди руин что-то шевельнулось. Бандит задержался, копаясь в чужом сундуке? Догоняет своих?! Джош уже готов был пуститься наутек, да ноги приросли к месту. Нет, это не убийца. Из пламени выбиралась зыбкая фигурка. Вглядываясь до рези под веками, Джош все не мог толком рассмотреть ее в карусели сполохов. Чудилось, что пальцы огня хватают незнакомца и никак не могут схватить, будто он – призрак, пустое место.
Ерунда! Глаза слезятся, вот и мерещится всякое.
Выбравшись из развалин, человек неуверенно заковылял в сторону Джоша. Джош хотел кинуться навстречу, но силы внезапно кончились. Все, что осталось бедняге – стоять на вершине пригорка, поджидая собрата по несчастью.
Тринадцать лет, невпопад подумал Джош и содрогнулся. Прекрасный возраст, чтобы умереть. Тьфу ты пропасть, что в голову лезет!

Еще вчера Джошуа Редман не мог дождаться, когда ему стукнет шестнадцать. О, славное время румспринга  – выбора дальнейшего жизненного пути! В своем выборе Джош не сомневался: он покинет общину без сожаления и никогда не вернется сюда, хоть ты режь его ножами! Наймется работником на ферму; а если повезет – его возьмут в пастухи-ковбои.
Купит шляпу, револьвер…
Как же ему осточертели занудные святоши! Корчат из себя строгих, богобоязненных, а церкви-то у них нет! И в городскую церковь никто не ездит. Это уже вообще ни в какие ворота! Долгие воскресные молитвы амиши читали прямо в жилищах, собираясь всей общиной то в одном, то в другом доме. Даже не каждое воскресенье, а через одно, сэр.
Еще их дурацкий язык!
Немецкий, пояснил дядя Филип. Язык наших предков-основателей. Язык пресвятого Якоба Аммана!
Дядя был такой же немец, как и его покойный брат. В смысле, никакой. Но, вступив в общину, Филип рьяно учил немецкий и всерьез считал предками амишей Старого Света. Больной, понял Джош. Червяки в башке. Мама говорила, с сумасшедшими грех спорить.
К работе от зари до зари Джошу было не привыкать. Бесконечные молитвы? Ладно, язык не отсохнет. Ходить босиком с ранней весны до первых заморозков? Первый год как-то пережил, потом и вовсе привык. Но почему простой ручной пресс для сена – «не от Бога»? От кого же тогда? Дьявола здесь старались не поминать, за произнесенное вслух имя нечистого били по губам, за ругательства – секли розгами. И керосиновая лампа – «не от Бога», и водяной насос. А уж любое оружие – и подавно. Почему нельзя купить в городе нормальную фабричную одежду? Все домотканое, самодельное. Ну, кроме шляп с широкими полями: их носили все мужчины, как женщины – головные платки.
То нельзя, это нельзя. Город – рассадник пороков, нечего там делать. На праздниках и свадьбах – тягучие гимны без музыки. Молись и жди Второго Пришествия! Оно не за горами, в Старом Свете ад уже кипмя кипит. Недолго осталось нам ждать Спасителя! Веруйте и воздастся!
Воздалось.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Что так долго?!
Под копыта лошадям кидается Макс Сазерленд, старший из девяти братьев. Это их семейка заправляет здешним нефтяным промыслом – ямами с черной дурно пахнущей жижей и скрипящим насосом.
– Где вы носите ваши тощие задницы?!
Добровольцы-пожарники спешат натянуть поводья, боясь затоптать безумного Макса.
– Где надо, там и носим!
– Как узнали, сразу примчались!
– Не нравится? Сам справляйся!
Макс скрипит зубами. Свозь копоть, испятнавшую его широкое, обрамленное курчавой бородой лицо, пробивается яростный багрянец. Кажется, сейчас Макс набросится на всадников с кулаками – револьвера у него, к счастью, при себе нет.
– Водовозка где?!
– Едет. Скоро будет.
– Давайте уже, за дело! Или вы вроде этих придурков?!
Он машет рукой, указывает на другую сторону котлована, на дне которого полыхает пожар. Дым и гудящее пламя мешают рассмотреть, что там происходит. Джош трогает повод, умница-Красотка смещается влево. Ага, теперь видно. На краю склона трое людей отложили лопаты. Двое направляются к лошадям, беспокойно пританцовывающим на месте. Собрались уезжать? Третий задерживается: топчет сапогами тлеющую траву.
Край склона желтеет отвалами свежей земли.
Перекопали. Чтоб огонь по прерии не пошел. Правильно сделали, молодцы. Нам только пожара на пол-Осмаки не хватало, сэр! Третий заканчивает свое дело, оборачивается. Джош изумленно свистит: мисс Шиммер?!
Вот уж кого не ожидал увидеть!
Женщина тоже замечает Джоша. Махнет рукой? Пошлет воздушный поцелуй? Как же, дождешься от нее! Отвернулась, идет к лошадям вслед за мужчинами. А вон и четвертый – все это время он оставался в седле. Приезжий саквояжник? Рут Шиммер, вы нашли своего отчима? И куда же вы направляетесь?
На индейскую территорию, не иначе.
– Ворон ловишь? – рявкает Макс Сазерленд. – Заснул, болван?!

⁂

Жар волнами опаляет лицо, руки. Накатывает, отступает, накатывает снова. Нет, это не жар, это сам Джош. Он двигается, как в драке с трехсотфунтовым громилой. Отступает под натиском противника – и вновь бросается в атаку. Оружие – лопата. Заряды – пласты желтой рассыпчатой земли. Лопата подцепляет их, швыряет во врага. Черенок скользит в потных ладонях. Пот заливает глаза. Спина взмокла. Платок на лице – чепуха, дышать все равно нечем.
Кашель рвет глотку.
Где эта чертова водовозка?!
Словно в ответ Джоша с головы до ног окатывает тугая струя воды. Джош отскакивает, встряхивается мокрым псом, а струя все не кончается. Теперь она бьет прямо в пламя. Зверь-огонь шипит, фырчит, плюется. Ага, не нравится?! Двое на пожарной телеге работают как заведенные, качая помпу. Джош снова хватает лопату, швыряет землю. Со стороны может показаться, что он обезумел. Вода насквозь промочила одежду и платок на лице. Дышать стало легче.
И жар опаляет меньше.
Пламя уже не рвется в небеса. Стелется по земле, норовит спрятаться, укрыться от беспощадной воды и груд земли.
– Давай! Поднажми!
Брандспойт фыркает, извергает сноп сверкающих брызг. Струя иссякает.
– Проклятье!
Воспряв, пламя вздымается выше. Гудит, издевается. У Джоша темнеет в глазах. Он роняет лопату: все зря! Кажется, что упала не лопата – гора. От громового удара вздрагивает земля. Над головой нависает свинцовая туча. Высверк молнии, снова гром.
Стеной падает ливень.
– Да! Да!
– Господь с нами!
– …услышал! Наши молитвы!
Сазерленды истово молятся, упав на колени. Джош вспоминает старика Кэббиджа. Суставы не подвели зеленщика: «Завтра будет дождь, помяни мое слово…» 
Надо будет угостить Кэббиджа пивом. Заслужил.
Кто-то черный, пропахший гарью, с хохотом заключает Джоша в могучие объятья. Дождь щедро поливает обоих. Под ногами хлюпает, чавкает.
– Эй, брат! Да ты черней меня! Нравится?
Сэм, кто же еще?
– Отпусти, медведь! Спину сломаешь!

⁂

Дождь льет с четверть часа. Потом верховой ветер утаскивает громыхающую тучу на юго-восток, в сторону Элмер-Крик. К счастью, ливня хватило, чтобы загасить огонь. Осторожно, боясь запачкаться, выглядывает солнце. От влажной земли поднимается пар. Мешается с дымом, что еще курится над пожарищем.
– У кого-нибудь сухой табак есть?
Запас Джоша промок насквозь.

4
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 
(четырнадцать лет назад) 

Выживший приближался.
Сквозь него, как сквозь утренний туман, явственно просвечивали догорающие руины. Джош моргнул: раз, другой. Ничего не изменилось. Призрак! Неупокоенная душа мертвеца-амиша решила дождаться Второго Пришествия здесь, на земле. Душа толстого Хемиша? По старой привычке желает сорвать злобу на любимой жертве?! Нет, призрак тощий, можно сказать, изможденный. Вряд ли Хэмиш сумел так отощать с минуты своей смерти, даже самым дьявольским ухищрением.
Джош истерически хихикнул. С опозданием он понял, что нисколько не боится. Все беды, которые он видел в этом мире, исходили от живых. Мертвые не делали Джошуа Редману ничего плохого.
Почему сейчас должно быть иначе, сэр?
Интерес. Вот что он ощущал: слабый интерес. До сих пор он ни разу не видел призраков. Оказывается, он еще способен чем-то интересоваться. Удивительное дело! А ведь был уверен: в сердце не осталось ничего, кроме горькой пустоты.

Конный отряд Джош заметил, когда всадники – человек тридцать, не меньше! – только подъезжали к поселку. Не колеблясь ни мгновения, он плюнул на вскапывание огорода, отшвырнул тяпку и сиганул через невысокий забор. Всякий новый человек в поселке – событие. А тут целый отряд! Вот бы удалось к ним прибиться! Умотал бы отсюда к чертовой матери, не дожидаясь шестнадцатилетия…
На такую удачу практичный Джош не слишком надеялся. Поглазеть на приезжих, может, новости услышать – и то за счастье! Потом, конечно, высекут: «От работы отлыниваешь, греховодник!» Так в первый раз, что ли?
Еще издалека он увидел, что приезжие, спросив что-то у Хромого Яна, направляются к дому Йохана Химмельштосса – полного служителя  и главы здешней конгрегации.
Задами Джошуа рванул туда же.
– Мы не продаем Господню Благодать! – услышал он, заглянув в щель забора.
Йохан Химмельштосс стоял на крыльце. Хмурил брови, решительно выставив вперед седую, жесткую, как метла из ореховых прутьев, бороду.
– Добром предлагаем, старик. Прикажи своей пастве, составим договор честь по чести. Вам – деньги, нам – искры. И расстанемся мирно, возлюбив друг друга. Никто не пострадает, даю слово. Пяти долларов тебе мало? Ладно, я дам десять. Это отличная цена!
Загорелый мужчина в расшитом серебром жилете поверх бордовой рубахи натянул поводья, придержав заплясавшего под ним жеребца.
– Дар Господень не продается! Всевышний дал, Он и заберет, если будет на то Его воля!
– Считай меня Его полномочным представителем!
Всадники, сгрудившиеся во дворе и за оградой, расхохотались.
– Отойди от меня, нечестивый! Не смей искушать слуг Господних!
В дверях дома объявился Тедди, зять Химмельштосса. Следом выглянула его любопытная жена – вторая дочь главы конгрегации.
– Я могу принести вам мир, старик. А могу и меч. Так или иначе, сделка состоится.
– Наша вера крепка!
– Сам напросился, дурак. Эй, Фрэнк, тащи-ка его сюда!
Рукояткой плети загорелый указал на Тедди, так некстати выглянувшего из дома. Ни зять, ни тесть ничего не успели сделать. Они и сообразить-то ничего не успели! Здоровяк Фрэнк слетел с коня, метнулся мимо опешившего старика и сдернул Тедди с крыльца.
– Смотри, святоша. И не говори, что тебя не предупреждали! Теперь это на твоей совести. Фрэнк, разъясни им условия!
– Все по закону! – ухмыльнулся Фрэнк.
Кулак врезался в лицо Тедди: дважды, прежде чем несчастный хлопнулся на спину, подняв облако пыли. Тэдди захрипел, зашелся кашлем. Этого было, считай, не слышно из-за отчаянного визга его жены.
– Подпись или побои? В последний раз спрашиваю…
На лице старика отразилось смятение. Кажется, он впервые заколебался. Но сделку сорвал Тедди: брызжа кровью из сломанного носа, зять Химмельштосса превратился в затравленного зверя. Вместо того, чтобы получив по левой щеке, подставить правую, он схватил вилы, стоявшие у стены, и бросился на обидчика.
– Фрэнк!
Выстрел и вилы ударили разом. Фрэнк рухнул с распоротым животом, Тедди – с простреленной головой. Ствол револьвера в руке загорелого уставился в лоб Йохану Химмельштоссу.
– Что ты наделал, старик?!
Лицо Химмельштосса побагровело.
– Это не сойдет вам с рук, дети греха! Кара Господня настигнет вас, как и кара людская! Думаешь, я стану молчать?! Завтра же федеральные маршалы узна́ют…
Грохнул второй выстрел. Мозги Йохана Химмельштосса густо забрызгали входную дверь его собственного дома.
– Берите все, что найдете ценного. Всех убить, поселок сжечь. И глядите, чтобы никто не ушел! Нам не нужны свидетели.
Главарь развернул коня – и ад последовал за ним.
Задыхаясь, прячась от рыщущих кругом бандитов, Джош несся задами к жилищу Филипа Редмана. Мэри, жена дяди, была добра к нему, безуспешно пытаясь заменить Джошу мать. У нее три дочки – мал-мала меньше! Да и дядя Филип на самом деле не так уж плох…
Он опоздал. Дом Редманов горел. На пороге лежали в обнимку Филип и Мэри. По спине дяди расплывалось кровавое пятно. В последний момент он пытался закрыть жену собой. Пламя гудело сердитым пчелиным роем. Из него доносился детский плач, но вокруг гарцевали убийцы на лошадях, паля в любую тень. И все же, несмотря на безнадежность, Джош едва не бросился к дому. Если забраться через заднее окно…
С грохотом рухнула крыша. Взметнулись снопы искр. Плач прекратился.
Джош кинулся наутек.
Он прятался в кустах и канавах. Ползком перебирался с места на место, натыкаясь на трупы. Когда начало темнеть, выбрался за околицу.
И вот…

«Привет ,» – прошуршала осенняя листва.
Кажется, слово было другим, незнакомым. Но Джош услышал его именно так: «Привет». Мальчишка стоял в трех шагах. Щуплый, растерянный. Трясется от страха. Младше Джоша на пару лет. Сквозь него просвечивал догорающий поселок. Призрак, без сомнения! Но призрак не принадлежал никому из знакомых Джошу людей. Никому из погибших сегодня.
– Ты кто?
«Тахтон.» 
– Тахтон? Странное имя.
«Кто ты?» 
– Я? Джошуа Редман.
«Странное имя. Что ты тут делаешь, Джошуа Редман?» 
– Бегу. Спасаюсь.
«Спасаюсь…» 
– Они всех убили. Я один выжил. А ты откуда взялся?
«Издалека. »
– Что ты тут делаешь?
«Спасаюсь. Бегу.» 
– Как я?!
«Наверное.» 
– Ты… ты и взаправду призрак?
«Я тахтон.» 
– У тебя же тела нет!
Мальчишка с очень серьезным видом оглядел себя:
«У меня нет тела.» 
– Скажешь, ты всегда таким был?!
«Я не всегда… есть? был? буду таким?» 
Шорох листвы усилился:
«Нет. Не всегда.» 
– Значит, ты призрак!
«Я тахтон.» 
Тахтон? Название какого-нибудь народа, о котором Джош не слышал? Индейского племени? На индейца мальчишка не походил. Скорее он был похож на самого Джоша. Так бы мог выглядеть его младший двоюродный брат.
– Как ты здесь оказался?
«Там тоже всех убили.» 
– Где – там?!
«Там, внизу. Я…» 
– Тебя тоже убили?!
«Да. Не совсем. Иначе меня бы не было.» 
– Тут не поспоришь, – хмыкнул Джош.
Безумный разговор с призраком не давал ему провалиться в бездну отчаяния. Он цеплялся за каждое слово, как утопающий за соломинку.
«Где мы, Джошуа Редман?» 
– Просто Джош.
«Где мы, просто Джош?» 
– Джош, без «просто», – тупость призрака показалась Джошу забавной. Оказывается, что-то еще могло забавлять его. – Мы на севере территории Небраска.
Призрак молчал. Думал, морщил лоб.
– Соединенные Штаты Америки, – уточнил Джош.
«Что ты собираешься делать, Джош?» 
– Идти отсюда. Найду какую-нибудь ферму или ранчо. Может, меня пустят переночевать. Может, дадут что-нибудь поесть. Может, не пустят и не дадут.
«Я с тобой. Хорошо?» 
Столько надежды прозвучало в вопросе призрака, что у Джоша на глаза навернулись слезы. Совсем малец, подумал он. Пропадет ведь…
– Пошли.
Приобнять тахтона за плечи не получилось. Рука беспрепятственно прошла сквозь нового приятеля.
– Извини…
«Не нужно извиняться. Ты не сделал мне ничего плохого.» 
Двое одиноких, потерянных мальчишек зашагали прочь. Живой и мертвый. Ну да, не совсем мертвый. Так ведь и Джош не вполне живой – надолго ли его хватит? Призрак, стучало в голове у Джошуа Редмана. И что с того? Мертвые не делали мне ничего плохого. Только живые.
Вдвоем по-любому веселее.

5
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Может, тебе еще и спичек? – ухмыляется Нед Хэтчер. – Раньше бы прикуривал, пока полыхало.
– С какой стати оно вообще загорелось?
Сэм проверяет свои сигарки, ругается. Тоже промокли.
– Это Хью окурок бросил! – Эйб Сазерленд, третий из братьев, зло сплевывает на землю. – Точно вам говорю! Швыряет где ни попадя!
Рябой верзила Хью до глубины души возмущен таким обвинением:
– Я? А ты сам, а?
– Что я сам?!
– Ты куда окурки бросаешь?!
– Тебе в штаны!
– Когда оно полыхнуло? Нет, ты скажи, когда?!
– Ночью. Еще по темноте, ближе к утру.
– Вот! Под утро!
– Что – вот?
– Я в своей хибаре дрых, понял?
Заскорузлый, черный от сажи палец тычет в груду мокрых головешек – останков времянок, дававших кров нефтяникам.
– Какого дьявола мне по ночам бродить?!
– Откуда я знаю? Приспичило, вот и вылез…
– Спал я! Меня Джек разбудил…
– Точно, – кивает Джек. – Я его разбудил.
Или не Джек. Все так перемазались в грязи и копоти, что узнать кого-либо в сонмище чумазых чертей проблематично.
– Кто тревогу поднял?
Джош смотрит на обгорелый, местами оплавленный насосный механизм. Механизм похож на гигантского палочника. Очертания его колеблются, текут знойным маревом, начинают мерцать.
Между Джошем и насосом возникает силуэт тахтона.
– Явился, не запылился! Ладно, после потолкуем.
Губы Джошуа Редмана неподвижны. Лицо не меняется. Но беззвучные слова – о, в них он вкладывает все, что думает о поведении ангела-хранителя. Гнев вспыхивает и гаснет. Два ада, думает Джош. Нет, не тот, который я вижу в снах снаружи . Тот я зову адом только для красного словца. Две настоящих геенны, полных огня – нынешний пожар на нефтяном промысле и горящий поселок, доверху набитый трупами; ад, откуда сбежал проворный, испуганный насмерть сирота. Четырнадцать лет прошло, надо же! Я хорошо помню себя: мальчишку, дрожащего от страха. Я помню и тебя, призрак ты или кто там: мальчишка, такой же несчастный, как и я. Мы ушли оттуда вместе, выбрались из преисподней. С тех пор мы не расставались…
Крик и эхо. Тогда и сейчас.
Нет, тахтон. Пожалуй, я не стану выговаривать тебе за ночное самовольство. Мелкая шалость не стоит взбучки.
– Тревогу? – многочисленные Сазерленды чешут в затылках. – Кажись, Джек поднял. Вышел отлить, глядь: пожар, мать его! Стал орать, будить.
– Никого поблизости не видел?
– Да вроде, нет…
– Краснокожие, – произносит Эйб. – Точно вам говорю!
– Что – краснокожие?
Многие оглядываются по сторонам. Нет, никого.
– Если эти не захотят, – Эйб опять плюет себе под ноги. С ожесточением растирает плевок сапогом, – ты их днем с огнем не увидишь. Все слыхали? Днем с огнем. А уж ночью и подавно.
– Зачем им нас поджигать?
– У нас с шошонами мир.
– Мир миром, – вмешивается Джош, – а нефть вы добываете на их территории.
– Это наш промысел!
Спорить с Сазерлендами себе дороже: чуть что, глотку перегрызут! Семейная собственность – дело святое. Джош машет рукой:
– Остыньте, парни. Никто вашу нефть не отбирает.
– Это наш промысел!!!
«Расскажите это шошонам, сэр, – думает Джош. – Они-то уверены, это их земля.» Он прикусывает язык, боясь произнести опасные слова вслух. Сазерленды и так на взводе. Одна искра – и полыхнут вдвое жарче их драгоценного промысла.
– Зачем им вас жечь? Шесть месяцев все нормально было…
– Сюда род Горбатого Бизона откочевал. Может, им мы не по нутру?
– Горбатый Бизон?
– Там стали, – кто-то машет рукой на северо-запад. – Милях в десяти.
Вряд ли промысел подожгли индейцы. Огонь едва не пошел по прерии аккурат на них. Когда бы не мисс Шиммер и ее дружки, перекопавшие склон… Индейцы не безумцы, сэр. Самим себе проблемы создавать? Решили устроить поджог – обождали бы, пока ветер сменится.
– Точно, краснокожие! – кипятится Эйб.
– Больше некому!
– Увижу хоть одного индейца в окру́ге – пристрелю!
– Верно!
– Пусть только сунутся!
Гомонят возбужденные мужчины, сыплют угрозами и проклятиями. Джош глядит в сторону предполагаемого становища шошонов – и видит одинокого всадника на пригорке. Индеец? Нет, саквояжник, отчим мисс Шиммер. Спутников не видно – уже скрылись за холмом. Он-то почему задержался?
С такого расстояния лица не разглядеть. Но Джошуа Редман уверен: всадник смотрит на него. Ни на кого другого, только на него.
Какого черта он пялится?!
В сердце вспыхивает беспричинная злость. В груди вспыхивает и гаснет острая боль: такое впечатление, что где-то наверху оборвался трос – и падающая люстра саданула Джоша латунным краем. Глаза слезятся, силуэт всадника расплывается, двоится. Джош смаргивает, трет глаза грязной ладонью. Пока он это делает, саквояжник разворачивает лошадь и скрывается за холмом.
Рядом с Джошем стоит тахтон. Кажется, оба они – и человек, и призрак – испытывают одни и те же чувства.

Глава седьмая

Зачем тебе шансер? – Стрельба по бутылкам. – Шошоны. – Два волка. – Мистер Пирс и мистер Редман. – Наследство. – Я еду с тобой. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(четырнадцать лет назад) 

– Что это?
– Несчастье, дядя Том.
– Большое, малое?
– Малое.
Второй патрон полетел от стола к окну, через весь кабинет.
– А это что?
Рут поймала патрон:
– Тоже несчастье.
– Большое, малое?
– Малое. У тебя вообще есть большие?
– Есть. Я ими редко пользуюсь. Отвечай быстрее.
– Что?
– Не жди, пока поймаешь. Отвечай, пока он летит.
– Я не смогу.
– Сможешь.
– Я не уверена…
– И не надо. Просто отвечай, не задумываясь. Что это?
– Проклятие.
Слово было уже произнесено, когда Рут взяла патрон из воздуха.
– Угадала. Бросай все обратно. Бросай левой рукой.
Патроны улетели к дяде Тому: один за другим. Поймав их, точно мух, Томас Эллиот Шиммер вернулся к прежнему занятию: чистке оружия. Рут присела на кушетку, внимательно глядя, как дядя Том откладывает шансер и берет свой старенький, чертовски тяжелый «Colt Army». Ставит курок на полувзвод, освобождая фиксаторы вращения барабана, с помощью деревянного молотка выдавливает соединительный клин, проворачивает барабан на пол-каморы…
Вчера они с дядей стреляли на заднем дворе. Недостойное занятие для юной леди, как сказала тетя Маргарет. Позавчера стреляли тоже. По бутылкам и камням. Сегодня дядя Том обещал подвесить бутылки и хорошенько раскачать. Он всегда держит свое слово. Недостойное занятие? Когда тетя это сказала, дядя согласился с ней. И добавил, потому что думал, будто Рут не слышит:
«Если это ее отвлечет, пусть стреляет. Ты заметила, она улыбается во время стрельбы?»
Тетя Маргарет согласилась. Раз улыбается, пусть.
– Сапоги, – нажав рычаг зарядного пресса, дядя Том отделил ствол от рамки. – Кривой Джордж стачал тебе новые сапоги. На левом подошва толще, чем на правом. И каблук чуточку выше. Со стороны ничего не заметно. У Джорджа золотые руки и глаз-алмаз. Один, зато алмаз.
– Зачем? – надулась Рут. – Не нужны мне никакие сапоги.
– Думаешь, я не вижу, что ты хромаешь? Да, поначалу это незаметно. Чем больше ты устаешь, тем больше это видно. Твоя левая нога короче правой. Самую малость, но это сказывается. Хорошие сапоги, не фыркай!
– И револьвер, – нахмурилась Рут. – Хорошо?
Она не любила, когда ей напоминали о переломе. Сбежать от бандитов, добраться до родной усадьбы, чтобы вылететь из седла посреди дубовой аллеи, за двадцать ярдов до крыльца? Позор! Слава богу, сломала только ногу, не шею.
Она не любила, да. Но как тут забудешь, если тебе об этом напоминает каждый шаг?
Дядя Том снял барабан. Для быстрой чистки этого хватило бы, но Томас Шиммер никуда не торопился. Достав ниппельный ключ, он вывинтил из барабана все брандтрубки. Если их долго не чистить, объяснял Том, они могут закиснуть в гнездах от нагара или ржавчины.
Тетя Маргарет ругалась, распекала мужа на все корки. Требовала, чтобы старый дурак прекратил забивать племяннице голову всякой чушью. Рут слушала «всякую чушь», дрожа от восторга, как истинно верующая – проповедь священника.
– Я уже подарил тебе револьвер.
– Шансер.
– Зачем тебе шансер?
– Подари, я ведь все равно не отстану. Или сама куплю в оружейной лавке.
– С ума сошла? Купишь какую-нибудь дрянь, деньги на ветер…
– Вот я и говорю: лучше подари.
– Разве ты племянница? Ты клещ. Репей на плаще. Прицепишься, не отодрать. Мать, кстати, беспокоится. Письмо прислала, третье за месяц. Спрашивает: когда ты вернешься домой?
– Никогда. Я тебе надоела?
Дядя Том выкрутил винты по бокам от курка. Выкрутил третий – в металлической окантовке рукояти. Снял рукоять, отложил в сторону.
– Чепуха. Живи у нас хоть до скончания веков. Маргарет тебя любит, как родную.
– А ты?
– Я? Кого здесь интересует мнение старика Тома?
– Я поищу, дядя. Может, кого-нибудь и найду.
У вас нет детей, мысленно добавила Рут. Как родную? Маргарет готова пылинки с меня сдувать. Когда я приехала к вам на ранчо, она вся светилась от счастья. Ковбои болтали, что Железную Мэг подменили на Шелковую. Кое-кто сгоряча решил, что этого шелка хватит и на него – решил и жестоко поплатился за свою ошибку. Тетушкин хлыст и дядюшкин кулак – такие браки заключаются на небесах, а дьявол служит шафером.
Я люблю тебя, тетя Маргарет. Я всегда буду тебя любить. Жаль будет тебя разочаровывать, но придется.
– Ладно, – кивнула Рут. – Спасибо за сапоги. Я действительно хромаю, к чему притворяться? Одна подошва толще другой? Хорошая мысль. Револьверы я тоже буду носить с правой стороны. Это уравновесит меня.
– Револьверы?
– Обычный и шансер. Обычный на бедре, шансер – вот так.
Рут показала, как.
– Дурацкая идея, – буркнул дядя Том. – Бред умалишенного.
И расправил усы.
– Ты о револьверах?
– Я о том, дитя, что тебе не понадобятся револьверы, – взяв шомпол, Том начал чистить ствол. – Ну, кроме стрельбы на заднем дворе. Шансер для этого и вовсе без надобности.
– А тебе он зачем? Шансер?
– Я шансфайтер, Рут. Это моя работа.
– Вот я и спрашиваю: зачем тебе шансер? Стреляй пулями с двух рук, и все тут.
Дядя Том отложил шомпол.
– Струйка воды, – произнес он, глядя на племянницу таким взглядом, от которого у Рут мурашки побежали по спине. – Течет вниз и вдруг загибается кверху. Видела подобную искру?
Рут кивнула.
– Спичка. Загорается без трения. Видела такую искру?
Рут кивнула.
– Что это?
– Искры. Кругом полно такого добра, дядя. Мой отец скупал их сотнями.
– Это чудо, Рут. Крошечное чудо. Если я подкину серебряный доллар, каков шанс, что выпадет решка?
– Не знаю. Пятьдесят на пятьдесят?
– Каков шанс, что монета встанет на ребро?
– Один из тысячи?
– Допустим. Каков шанс, что доллар вообще не упадет? Повиснет в воздухе?
– Никаков, – засмеялась Рут. – Так не бывает.
– А если у тебя такая искра?
– Тогда бывает. Но долго монетка не провисит.
– Значит, если искра, тогда бывает? – шомпол нырнул в ствол. – Вот я и говорю: искра – это крошечное чудо. А чудо – нарушение вероятности. Разлом в коре причин и следствий. Исключение из правил.
– При чем тут шансер?
– Когда спарк-дилер возвращается в контору с «мешком искр», вокруг него полным-полно правил. Правила – наш воздух, мы ими дышим. Но и исключений предостаточно, больше, чем обычно. Когда его берут в плен, когда бандит вынуждает агента перепродать добычу, требует выкуп – вокруг них все искрит. Ты ни в чем…
Он осекся. Исправился:
– В смысле я, шансфайтер, ни в чем не могу быть уверенным. Осечка. Луч солнца бьет в глаза. Промах. В самый ответственный момент схватывает поясница. Да что угодно! «Мешок искр», даже если бандит не умеет им пользоваться, а спарк-дилер не хочет – в любом случае пламя горит, а дым ест глаза. Шансер уравновешивает ситуацию. Это мой собственный «мешок искр», упрятанный в кобуру. Кроме того…
– Что?
– Я могу видеть бандита, но пуля не достанет его. Слишком большое расстояние, понимаешь?
– А шансер достанет?
– Да. Если я вижу цель, вижу светлые и темные области человека, знаю, куда стрелять… Несчастный случай или проклятье съест все расстояние, как будто мы стояли друг напротив друга. А там и до свинца дело дойдет. Это не пуля, дитя, это лучше.
– Я не дитя! – обиделась Рут.
– Что это?
– Черная полоса, – ответила она раньше, чем поймала патрон.
– Незаменима при погоне. Самое милое дело – ловить негодяя, когда у него черная полоса. Твой отец – упрямец, медный лоб, а я – слабовольный идиот. Я должен был настоять на своем, заставить Боба принять мои услуги, черт бы его побрал…
Сообразив, что он только что сказал, дядя Том вжал голову в плечи. Нет, ничего не полетело в сквернослова, посягнувшего на святыню. Вздохнув с облегчением, Том вернулся к прерванному занятию. Девочка начинает успокаиваться, подумал он. Время лечит. Скоро она станет такой, как прежде. Главное, не мешать, идти ей навстречу.
Хочет стрелять? Пусть стреляет, бутылок хватит.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

До места стоянки шошонов они едут под присмотром.
Индейский дозор Рут заприметила еще на промысле, во время пожара. Трое конных, на гребне дальнего холма. Вольным нефтяникам, занятым тушением, до них дела не было, а когда пожар стих, индейцы уже уехали. Впрочем, отъехали они недалеко – Рут видела их все время, пока маленький отряд Пирса вновь спускался к реке, делавшей здесь резкий поворот на северо-запад, видела, двигаясь по берегу узкого, укрытого ветвями плакучих ив притока, видела, заставляя лошадь лавировать в лабиринте высоченных, до небес, лип…
Нападения Рут не ждет. Хотели бы напасть, уже неслись бы наперерез, целясь из ружей и размахивая томагавками.
Агрессивные по природе, восточные шошоны враждовали с чертовой уймой своих собственных соседей – черноногими, шайеннами, арапахо, кроу, лакота, равнинными кри. Возможно, поэтому с белыми людьми они старались поддерживать мир. Случалось, шошонская молодежь даже принимала участие в походах регулярной армии, когда солдаты выступали против индейцев, которых угораздило навлечь на себя гнев шошонов.
Враг твоего врага – твой друг, не так ли?
Переселенцы, миновав форт Ларами, чувствовали себя в безопасности на здешних землях. Безопасность эта была хрупкой, многие южане знали тамошних шошонов под грозным именем команчей, на собственной шкуре испытав их мстительный нрав. Но лучше, как говорится, цент в кулаке, чем доллар в чужом кармане.
– Все в порядке, – подбадривает Рут безымянный молодой стрелок. – Они нам обязаны. Должны понимать…
В голосе его слышится страх.
Будь Рут на месте отчима – не взяла бы стрелка в охрану, даже окажись он самым быстрым отсюда до Миссури. Впрочем, парень прав. Займись от пожара на нефтепромысле травяной склон, и огонь быстро пошел бы к становищу индейцев. Идею обкопать склон подбросил Красавчик Дэйв. Стрелок поддержал Дэйва, не задумавшись ни на секунду. Выслушав обоих, отчим кивнул: одобряю! Рут не ждала от мужчин такого бесшабашного альтруизма. Еще больше она удивилась, обнаружив в своих руках лопату, одолженную у кого-то из нефтяников. Валясь с ног от усталости, утирая пот со лба, она с опозданием сообразила, что в альтруизме Пирса крылось процентов семьдесят, если не больше, деловой хватки.
Ринься пожар на индейцев, шошонам сразу стало бы не до переговоров.
Они нам обязаны, мысленно повторяет Рут. Это так. И это не помешает им снять с нас скальпы, возникни в темных индейских душах такое вполне объяснимое желание.
Сам Пирс в земляных работах участия не принимал. Остался в седле, что укладывалось в представления Рут об отчиме. Он даже привстал на стременах, глазея куда-то в сторону водовозки. В краткий миг передышки Рут проследила за его взглядом: Пирс смотрел на помощника шерифа, который подсел к Рут в «Белой лошади», а десятью годами ранее вынудил мисс Шиммер стреляться с ним под злополучной люстрой. Как бишь его? Джошуа Редман, да. Парень не нравился Рут ни сейчас, ни раньше, но Пирсу, кажется, он не понравился вдвойне. Все время, пока длилась борьба с огнем, он не отрывал тяжелого взгляда от мистера Редмана, будто в парне заключалась истинная причина возгорания нефтяного промысла, падения башни Вавилонской и распятия Христа. Причина такого внимания была тайной для Рут, но факт оставался фактом. Она даже почувствовала, как волоски на шее, под затылком, встают дыбом, словно у волчицы, затесавшейся между двух волков-конкурентов.
Пирс даже задержался на холме под дождем, целиком поглощен созерцанием мистера Редмана. Отряд выехал без него, отчим догнал спутников у реки. Когда конь Пирса поравнялся с лошадью Рут, раздраженная и промокшая мисс Шиммер собралась было спросить отчима, чем ему насолил злополучный помощник шерифа, но быстро передумала. Ее-то какое дело? Если не считать нынешний найм, все общие дела мисс Шиммер со вторым мужем ее матери закончились давным-давно, в тот день, когда Пирс разрешил ей вступить в право наследования.
Если Рут и была ему за это благодарна, то лишь самую малость.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(четырнадцать лет назад) 

– Сейчас все будет готово. Вам останется только подписать.
Нотариус макнул ручку со стальным пером в чернильницу.
Несколько дней назад за этим столом в кабинете сидел дядя Том и чистил револьверы. Сегодня здесь развернулась целая походная канцелярия: листы бумаги, чернильница с притертой стеклянной пробкой, пресс-папье, какие-то формуляры, стаканчик с письменными принадлежностями. Тоже своего рода стрельба, не правда ли?
Шансфайтерство? Возможно.
Раньше Рут улыбнулась бы, но в последнее время улыбка редко возвращалась на лицо мисс Шиммер. Это ничего не значило, кроме того, что мимические мышцы, брови, рот, ноздри, «гусиные лапки» в уголках глаз – лицо забывало, что значит улыбаться, и не хотело вспоминать.
Скорей бы все закончилось, подумала Рут.
– Вы несовершеннолетняя, мисс Шиммер, – перо с легким шелестом бежало по бумаге. Это не мешало нотариусу говорить спокойным, слегка надтреснутым голосом. – После смерти отца вашим опекуном согласно закону является ваша мать, а с недавних пор – мистер Пирс, ее второй муж. К счастью, мистер Пирс ответил на наш запрос положительно. В интересующем нас вопросе он, а также ваша почтенная матушка, дали письменное согласие, делегируя право подписи вашему дяде, присутствующему здесь Томасу Эллиоту Шиммеру…
Слова бежали водомеркой по глади пруда. Если за ними в мозгу и оставался след, то он сразу же исчезал, как не бывало. Речь нотариуса убаюкивала, навевала дремоту.
– Что это? – спросила Рут, кивком указав на бумаги.
Спросила, чтобы проснуться.
– Ваше наследство. В данный момент я ввожу вас в право наследования.
– Наследство?!
Сонливости как не бывало. Сердце пустилось в галоп.
– Ваш отец в моем присутствии составил завещание. Разумеется, права на имущество и банковские счета перешли к его вдове, вашей матери. Вы, как я уже говорил, несовершеннолетняя и претендовать на материальные ценности не можете. Но есть кое-что, что отец оставил лично вам. Оспорить этот факт нельзя, закон не позволяет.
– Папа оставил мне что-то?!
– Да.
– Что же?
– Собранный им «мешок искр». Я имею в виду, собранный им лично для себя, а не для компании. Согласно решению руководства компании, ваш отец, как успешный спарк-дилер, мог в счет жалованья резервировать для себя искры определенного характера.
– Что это значит?!
– Ваш отец был синглом .
Рут захотелось убить нотариуса. Разорвать на части голыми руками.
– Какая у тебя искра? – вмешался дядя Том.
До этого момента он молча смотрел в окно.
– Какая? Я спрашиваю о характере.
– Я могу поднять тебе температуру тела, – Рут пожала плечами. Всем своим видом она демонстрировала, что считает дядин вопрос бессмыслицей: не к месту и не ко времени. – Тебе, тете Мэг, кому угодно.
– На сколько?
– На три-четыре сотых радуса. Пустое занятие, ты даже не заметишь.
– Откуда тебе известно про сотые градуса? Откуда тебе вообще известно про изменение температуры тела, если никто этого не замечает?
Рут еще раз пожала плечами:
– Знаю, и все. Чувствую.
– У вашего покойного отца, мисс Шиммер, – тихо произнес нотариус, – была точно такая же искра. Редкий случай, обычно характер искры не передается детям от родителей.
– Правда?
Сказанное внезапно привело Рут в восторг. Хоть что-то осталось ей от папы! Да, еще какое-то наследство, но это потускнело, сделалось не таким важным.
– Мистер Симпсон, – дядя Том мотнул головой в сторону нотариуса, – друг нашей семьи. Друг и доверенное лицо. Твой дед имел дела только с ним, ни с кем другим. Слушай мистера Симпсона, Рут, он тебе не солжет.
Нотариус помахал в воздухе исписанным листом бумаги, давая чернилам просохнуть.
– Обычно, – заметил он, – искры приобретаются оптом, без разделения на характеры. Для банкиров, промышленников, владельцев компаний это даже лучше. Удача вписана в общий порядок вещей, ей вредно быть узконаправленной. Но есть люди, которые скупают искры определенного характера. К примеру, так поступает семья Абрахама Зинника. Таких людей называют синглами . Это редкость в наше время. Дорогая, муторная и по большей части бесполезная редкость.
– Зинник? Патроны к шансерам?!
– Совершенно верно. Единый характер скупленных искр, усиливающий силу искры врожденной, позволяет мистеру Зиннику забивать в гильзы несчастья, проклятья, черные полосы. На этом рынке мистер Зинник не одинок, но я не хочу мучить вас, мисс Шиммер, длинными монологами. Важно лишь, что у вашего отца была такая же искра, как у вас, и что он скупал искры сходного характера. На это уходила немалая часть его жалованья.
Дробовик, вспомнила Рут. Он захрипел. Лицо мерзавца налилось кровью, зубы застучали. На лбу выступили крупные капли пота. Хлыстик? Этот упал на колени. Озноб. Скрежет зубовный. Ломота в мышцах, заметная со стороны. Судороги. Слабость; хуже, бессилие.
Когда шериф посетил хижину, где держали пленников, он нашел там три трупа: двух бандитов, которые успели окоченеть, и Роберта Шиммера, застреленного в упор.
Главарь исчез.
– Папа их убил, – голос Рут треснул, как у нотариуса. Казалось, разница в возрасте стерлась. – Поджарил изнутри. Он убил их, спасая меня. Я…
И опомнилась:
– Этого не может быть! Он что, заранее готовился к плену? Копил искры, как патроны?!
Нотариус посмотрел на дядю Тома. Дядя Том кивнул.
– Нет, – вздохнул нотариус. – Ваш отец не готовился к возможному плену. Он собирал искры с другой целью. Вам известно, что у вашей матери была карцинома?
– Что?
– Карцинома груди. Вялотекущая. Но эта болезнь рано или поздно убила бы вашу мать. Роберт Шиммер начал скупку искр вскоре после вашего рождения, мисс. Врач сказал ему, что не в силах помочь миссис Шиммер. Еще он сказал, что слышал про уникальный случай в Балтиморе. Вроде бы одна больная излечилась от карциномы, переболев жесточайшей малярией. За подлинность истории врач не ручался, но предположил, что малярийный жар убил карциному. Ваш отец поверил в это, как иные верят в Бога. Насколько мне известно, для сбора достаточного «мешка искр» ему понадобилось восемь лет. Он собирал с запасом, боясь, что ему не хватит.
Мне было восемь, вспомнила Рут. Малярия. Мне сказали, что у мамы малярия. Папа неделю не отходил от ее постели. Меня не пускали в спальню к матери. Отца я тоже не видела, проводя все время с няней. Когда папа вышел к нам, я отшатнулась от него. Он был похож на живого мертвеца. Я спросила: «Как мама?» Отец не ответил, просто обнял меня. Я почувствовала, что он сейчас упадет, и испугалась. Я бы не смогла его удержать.
Он не упал. А мама выздоровела.
– Он потратил на маму не весь запас?
– Вы правы. Допускаю, что и после выздоровления миссис Шиммер ваш отец продолжил скупку. Не знаю, зачем; возможно, по привычке, на всякий случай. Это имущество он и завещал вам.
– Искры можно передать по наследству?!
– Почему нет? Если их можно купить, продать, оформить акт дарения… Право наследования ничем не отличается от иного права собственности. У нас свободная страна, мисс Шимер.
– Но папа умер!
– Я не теолог, мисс. Если угодно, обратитесь с этими вопросами к священнику. Сомневаюсь, правда, что он знает больше моего… Я не в первый раз оформляю наследование вроде вашего – и заверяю вас, что все пройдет как по маслу. А вы уже потом сами решайте, что делать с этими искрами. Надеюсь, вам не придется никого лечить или убивать. Вы готовы поставить вашу подпись?
Когда Рут расписалась, ничего не произошло. А чего она ожидала?
– К этому надо привыкнуть, – утешил ее дядя Том. – Боб говорил, что он тоже ничего особенного не чувствовал. Ничего до того момента, когда ему пришлось воспользоваться накопленным. Это как походка: мы не замечаем, что идем, пока не устаем или не начинаем хромать.
Рут обиделась. Это что, намек?
– Хорошо, что мы со всем разобрались сегодня, – дядя не заметил ее обиды. – Завтра я уезжаю. Не хотелось бы откладывать бумажную волокиту до моего возвращения. Спасибо, Симпсон! Вы, как обычно, пунктуальны и обстоятельны.

⁂

Завтра утром, когда Томас Эллиот Шиммер вышел из дома, Рут ждала его у крыльца. На правом бедре Рут висела кобура с револьвером. Выше располагалась вторая кобура с шансером, повернутым рукоятью внутрь.
Резвая Мэгги стояла под седлом.
– Я еду с тобой, – сказала Рут.
Томас нахмурился:
– Ты никуда не едешь.
– Существует шестое чувство, – ответила племянница. И притопнула сапогом – из той самой пары, что ей заказал дядя. – Чувство свободы во сто крат благороднее и возвышеннее остальных. Передвигаться, говорить, дышать, ходить, не отдавая никому отчета в своих действиях, не подвергаясь опасности!
– О да, – согласился Томас. Он тоже читал известный роман госпожи Бичер-Стоу. – Не подвергаясь опасности, это точно. Ты остаешься дома, мисс. Я работаю один, и это не работа нянькой.
Он еще не знал, что ошибается.

Глава восьмая

Я буду рядом. – Сигара, звезда и усы. – У нас проблема, шериф. – Горбатый Бизон. – Индейцы и китайцы. – Трубка мира. – Пожар в усадьбе. – Духи предков. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Надо бы шерифу доложить.
– О чем?
– О пожаре.
– О пожаре он знает.
– Зато не знает, что пожар ликвидирован.
– Да ну тебя! Уже, небось, донесли. Весь город гудит…
– Все равно надо. Служба.
Спорить Джошу неохота. Он с наслаждением плещется в лохани на заднем дворе. Оттирает мочалкой копоть и грязь. Зайдя в дом, глянул в зеркало, чуть не помер со страху. Он да Сэм – близнецы-братья! Копоть, упрямица этакая, оттираться не желает, но Джош упрямее.
– Слыхали, масса Джош? Служба!
Сэм счастлив. Сэм добрался до запаса сухих сигарок. Черный паровоз под парами развалился в плетеном кресле-качалке: пыхтит, дымит, ухает. Катим прямиком в рай, сэр!
– Тебе приспичило, ты и тащись. Ноги не отвалятся.
– Вот и пойду, только не к шерифу. Я на речку смотаюсь, лошадей искупаю. И сам помоюсь, кстати. Ты тут еще час задницу драить будешь…
– Одежду оставь. Отдам вдове Махони в стирку.
– Лады.
Когда Сэм уходит, Джошуа выбирается из лохани. Оценив цвет жидкости, опрокидывает себе на голову припасенное ведро чистой воды. Фыркает и вздрагивает – не от холода, от шелеста листвы. Голос тахтона заполняет весь мозг без остатка. Раньше он говорил тише.
«Этот человек.» 
Без переводчика ясно, о ком талдычит ангел-хранитель. Не о Сэме же?
«Он смотрел на нас.» 
– Спарк-дилер? Я заметил. И что с того?
Раздражение и злость возвращаются. Переплавляются в смутное чувство тревоги.
«Ты не понимаешь. Он опасен.» 
– Вот заладил: она опасна, он опасен! Саквояжника испугался? Покрутится тут, закупится искрами и уедет.
«Не уедет.» 
– Что ты предлагаешь?
Тахтон молчит. Размышляет.
«Ты ведь не захочешь от него избавиться?» 
– Экий ты кровожадный, приятель! Нет, не захочу. А если бы и захотел… Есть такая штука: закон. Ты ведь не захочешь, чтобы я болтался в петле? И потом, с ним ездит охрана. Два стрелка, мисс Шиммер…
«Эта женщина. Он опасен. Она опасна.» 
В шелестящем голосе тахтона звучат нотки паники.
«Плохо. Очень плохо! Держись от них подальше.» 
– Хорошо, постараюсь. Кстати, куда это ты ездил ночью в моем теле? Ты же не в постели дрых, верно?
«Занимался делами.» 
– Какими еще делами?
«Важными.» 
– Надеюсь, ты никого не убил?
Знать бы еще, шутит Джош или нет.
«Никого. Не попадайся им на глаза. Я буду рядом.» 
Противореча собственным словам, тахтон исчезает.
Джошуа Редман столбом торчит посреди двора. Голый, мокрый. Хмурится, скребет в затылке. Наконец лицо его разглаживается. Беззаботно махнув рукой, Джош топает в дом через черный ход. Глупо бежать впереди лошади, сэр! С проблемами надо разбираться по мере их поступления. И вообще…
Хорошо, когда у тебя есть смена чистой одежды!
А когда их две – так и вовсе замечательно. Одеваясь, Джош насвистывает «Старину Дэна Такера». Делает заметку на будущее: прикупить новую рубашку и штаны. И куртка не помешает. У джентльмена должен быть гардероб. Не приведи Господь, выдастся два-три таких денька, как сегодня – схватят чернющего оборванца, посадят за бродяжничество.

– Старина Дэн Такер был малый лихой,
Рожу он драил сковородой,
Волосы колесом от фургона чесал,
С зубной болью в пятке он помирал…

Джош усмехается. Давно ли прошли те времена, когда ты, старина, не менял одежду месяцами? Смены не было, а выстирать некогда. Запасных револьверов, кстати, у тебя и сейчас нет. Есть отличный пятнадцатизарядный винчестер Model 1873 сорок четвертого – как и «ремингтоны» – калибра. Это для серьезной заварушки, или если ехать куда придется. Не таскаться же с ним по городу…
Шериф подождет.
Джош усаживается за стол, извлекает барабаны из револьверов, откручивает крепежные винты. Ливень, сэр! Такая вот неудача. Ничего, почистим, смажем – будут как новенькие. Патроны? Выкинуть жалко, патроны денег стоят. Глядишь, порох и не промок. А если промок? Жадность может стоить кое-кому жизни! Пойдем на компромисс: в патронташ и барабаны отправятся сухие патроны из дому. А те, что попали под дождь, встанут аккуратным рядком на подоконнике. Просохнут как следует, и через пару дней Джош отстреляет штуки три-четыре для пробы. Тогда и выясним, годятся ли патроны в дело.
По дороге он заносит два узла одежды вдове Махони. Стирает она хорошо и берет недорого. Народ к ней валом валит.

⁂

– Добрый день, сэр…
Вот так сюрприз! В конторе шерифа по-хозяйски расположился мэр города, Фредерик Киркпатрик собственной персоной. Занял лучшее кресло, прихлебывает кофе из синей чашки с золотым ободком, дымит дорогущей гаванской сигарой.
Шериф, впрочем, тоже в наличии.
– И вам добрый день, сэр.
– Рад вас видеть, мистер Редман.
– Говори, зачем пришел.
Шериф недоволен. Шериф груб. Их беседу с мэром прервали.
– Пожар у Сазерлендов ликвидирован, сэр! Мы все: я, Сэм, Ганс…
– Я в курсе, – шериф досадливо машет рукой.
Сигарный дым завивается причудливыми воронками и петлями.
– Это все? Можешь идти.
– Не торопитесь, мистер Редман, – жестом мэр останавливает Джоша. Шериф не решается возразить. – От огня никто не пострадал?
– Все живы, сэр. Мелкие ожоги не в счет.
– Это хорошо.
– Даже к доктору никто не стал обращаться. Напились как свиньи, не без того. Но это пустяки, до завтра проспятся.
– Это очень хорошо, мистер Редман. Причину пожара выяснили?
Этот вопрос должен был задать шериф.
– Нет, сэр. Может, окурок бросили. Грешат на индейцев, но это вряд ли.
– Индейцы?
Мистер Киркпатрик играет бровями. Мистеру Киркпатрику не сразу удается придать своему лицу заинтересованное выражение.
– Нельзя ли поподробнее, мистер Редман?
– Индейцев возле промысла никто не видел, сэр. Но Сазерленды вбили себе в головы, что это дело рук краснокожих. Грозятся пристрелить любого, какого заметят в миле от их промысла. И знаете, сэр? Они это сделают.
– Да уж…
Мэр впадает в задумчивость. Рдеющий кончик сигары выписывает в воздухе замысловатые вензеля. Наконец взгляд мэра проясняется, устремляется на Джоша.
– А как вы сами думаете, мистер Редман?
Надо же! Мэр города спрашивает его мнение.
– Присаживайтесь, мистер Редман. Я бы хотел подробно выслушать вас, как очевидца, более того, непосредственного участника – и в то же время лицо незаинтересованное. В отличие от братьев Сазерленд. Мистер Дрекстон, у нас остался кофе?
Шериф угукает, как сова. По тому, как уныло обвисли его прокуренные усы, становится ясно: шерифу не нравится, что Джошуа Редман задержался в его кабинете. Но перечить мэру он не отваживается. Для Джоша находится и кофе, и чашка. Кофе остыл, но это не имеет значения.
– Расскажите обо всем, мистер Редман, прошу вас.
Джош рассказывает. О ветре, который едва не погнал огонь к становищу шошонов. О перекопанном склоне. О том, что индейцы не дураки – устраивать проблемы самим себе…
– Весьма разумное суждение, – подводит итог мэр. – Не находите, мистер Дрекстон?
Шериф не находит. Даже не ищет.
– Тем не менее, возгорание имело место. Заметьте, я не говорю «поджог»! Но и этого нельзя исключать. Как вы считаете, мистер Редман?
– Никак нельзя, сэр!
Кто-то точит зубы на нефть, и вряд ли это краснокожие. Кто-то хочет согнать братьев Сазерлендов с промысла. Кто-то вполне мог устроить поджог. У Джоша есть мысли, кто бы это мог быть, но он благоразумно оставляет их при себе.
– У нас проблема, шериф, – мэр в скверном расположении духа. – В будущем я бы хотел избежать повторения таких неприятных инцидентов. И неплохо было бы попридержать этих Сазерлендов. Еще пристрелят сгоряча какого-нибудь краснокожего… От перспективы войны с шошонами у меня начинается изжога. Задержитесь, мистер Редман. Уверен, ваше участие в выработке важного для города решения будет не лишним.
«Быть тебе шерифом!» – слышит Джош насмешливый голос Сэмюеля Грэйва. Если так, напротив Джоша сидит враг. А если вы не поняли, сэр, о ком речь, так это мистер Дрекстон, его латунная звезда и унылые усы. Реши мэр стравить двух служителей местного закона, словно бойцовых собак в яме, и сам дьявол не придумал бы лучшего способа.
Будь мэр шансфайтером, Джош решил бы, что мистер Киркпатрик выпалил в шерифа крупнокалиберной черной полосой. В самое яблочко попал, сэр, и никак иначе.
Джош запрокидывает лицо к потолку. В конторе шерифа нет массивной, подвешенной на тросах люстры, как в «Белой лошади». Нечему лопаться, нечему падать. Но Джошуа Редман вопреки очевидному уверен: люстра есть – и она вот-вот упадет ему на голову.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Две дюжины островерхих типи  – каркасы из жердей крыты бизоньими шкурами, раскрашенными каждая на свой манер. Выше по берегу – дом из циновок, длинный приземистый барак. Это для бессемейной молодежи, которой и зимой жарко. Возле дома с лаем носятся кудлатые собаки, дерутся из-за костей. Женщины у воды заняты стиркой. Старухи потрошат кроликов-пигмеев, угодивших в силки, бросают в корзины окровавленные тушки, издалека похожие на мышей. Голые дети бегут навстречу гостям, гомонят.
Полторы сотни, на глаз прикидывает Рут. Может, больше.
Да, жирный куш.
Шагом отряд Пирса въезжает на территорию стойбища. Их догоняют дозорные – те, что ехали следом от нефтепромысла. Догоняют, обгоняют, скрываются за типи, на вид не слишком отличающемся от других. Ветровые клапаны, флажок на шесте. Там же, на шесте – личный знак хозяина. Пучок жердей, связанных оленьими сухожилиями, торчит из верхнего отверстия. В типи горит очаг: струйки дыма ползут вверх по тростниковому дымоходу, вьются между жердями. Первое впечатление обманчиво – когда Рут подъезжает ближе, она видит, что шкуры, служащие пологом этому жилищу, не только раскрашены ярче других, но и щедрей прочих расшиты бисером и иглами дикобраза.
Это типи принадлежит вождю или уважаемому старейшине.
Перед ним на циновках сидят трое индейцев в годах, неподвижные как статуи. Двое одеты в обычном стиле краснокожих: к широкому поясу прикреплены штаны, верней, две отдельные штанины, и свободно висящая набедренная повязка. Голый по пояс, первый индеец кутается в шерстяное одеяло, словно сейчас не лето, а по меньшей мере осень. Второй носит рубаху, расписанную его боевыми деяниями. Подковы – число украденных лошадей, трубки – количество походов, в каких владелец рубахи командовал отрядом. Бахрома из полосок кожи нарезана из скальпов поверженных врагов.
Горбатый Бизон, понимает Рут.
Над этими двумя колышутся перья головных уборов. Перья ястреба также вплетены в длинные, до поясниц, косы.
Третий одет в фабричную одежду, какую можно приобрести в любой лавке Элмер-Крик. Штаны из плотной саржи темно-синего цвета. Такие продаются дюжинами: тринадцать с половиной долларов за комплект. Ситцевая рубашка, расстегнутый жилет. Шляпа из черного фетра: поля загнуты вверх, на тулье вмятина. Единственное, что отличает фабричного  от индейцев, пошедших на службу к белым и следующих чужой моде, это амулет из совиных перьев. Амулет висит на груди, пушистые кончики перьев щекочут индейцу подбородок. Приглядевшись, Рут замечает, что на земле рядом с фабричным  лежит посох из лещины. Косо срезанная ветка покрыта замысловатой резьбой: две змеи вьют кольца.
Шаман, с изумлением понимает Рут.
– Будь начеку, – предупреждает Пирс. – Я не жду неприятностей, но дикари есть дикари. Никогда не знаешь, что взбредет им в голову.
Рут пожимает плечами. Она не нуждается в напоминаниях.
Спарк-дилера, отправившегося заключать сделки с индейцами, мисс Шиммер сопровождает не впервые. Трижды она ездила сама, без иных шансфайтеров; один раз, первый – с дядей Томом. Все сделки прошли спокойно, без проблем. Последняя заставила слегка поволноваться – дюжина молодых сиу, чьи сердца горели огнем безмозглой дерзости, догнала агента на обратном пути. Скупленные искры их не интересовали, в отличие от лошадей, денег, одежды и оружия.
«Три проклятия, – сказала Рут, кладя ладонь на рукоять шансера. – Три увесистых, долговременных проклятия, черных как ночь. Ты, ты и ты. Проверим, кто быстрее?»
Она надеялась, что раскрашенные как черти юнцы знают английский, а если не знают, то умеют читать по лицам. Лицо Рут сейчас могло служить аллегорией натурального стопроцентного проклятия, хоть пробу ставь. Индейцы, как было известно ей от дяди Тома, равнодушно относились к несчастным случаям, философски – к несчастьям и черным полосам, но проклятья вселяли ужас в их дикие души. Добыча и даже свежие скальпы у пояса не стоили беды с глазами из бледного льда, которая станет твоей тенью и будет ходить за твоей спиной – день за днем, год за годом, пока ты сам не проклянешь день, когда напал на бледнолицего.
Дело кончилось миром. Миром и десятью пачками табака: агент оказался толковым, запасливым.
Возила она спарк-дилеров и к китайцам, что неизменно производило на Рут самое гнетущее впечатление. Китайцы, большей частью выходцы из провинции Гуандун, продавали искры, не создавая проблем, целыми поселениями. К ним можно было приезжать без оружия. Строители железных дорог, шахтеры или работники каменоломен, они выстраивались в очередь, ставили на контрактах подпись в виде заковыристых иероглифов – и отходили в сторону, уступая место другим желтым муравьям. Делали они это с видом людей, понимающих, что творят зло, но не имеющих выбора – покорно, безропотно, со скучной обреченностью.
Так, наверное, они продавали бы спички и керосин поджигателю их собственного дома, зная, что тот не преминет воспользоваться скупленным добром.
Рут списывала это на ужасы, какие китайцам довелось пережить на родине, прежде чем они добрались до Нового Света. Если кошмар, о котором болтали в салунах, был правдой хотя бы на треть, китайцы должны были выходить из трюмов пароходов полными и окончательными безумцами.
– Будь начеку, – повторяет Пирс.
Кажется, он нервничает.
Возле типи они спешиваются. Отдают поводья набежавшим подросткам, демонстративно не смотрят, куда парни уводят лошадей. Ждут, пока принесут еще циновки; дождавшись, садятся, скрещивают ноги. Вернее, садятся только Пирс и молодой стрелок. Рут с Красавчиком Дэйвом остаются на ногах.
Стрелок начинает говорить. Рут не понимает ни слова, зато индейцы довольны. Вождь степенно кивает, старейшина делает миролюбивый жест. Шаман неподвижен: ни приязни, ни враждебности. Становится ясно, зачем Пирс взял с собой молодого стрелка. Нет, не ясно: Пирс произносит длинную фразу, чей смысл темен для Рут, но ясен Горбатому Бизону.
Рут удивлена. Отчим, оказывается, не нуждается в переводчике.
Зачем ему стрелок? Взял бы кого-то с опытом… Мелочи. Пустяки. Они не складываются вместе, тревожат, беспокоят. Пирс замолкает, нить беседы подхватывает стрелок. Теперь Пирс говорит по-английски, стрелок переводит. У Рут складывается впечатление, что отчим опасается долго говорить на наречии шошонов – выказал знание языка в знак уважения, и хватит. Не будь здесь шамана, думает она… И одергивает сама себя: шаман? Что за глупости? С чего бы отчиму бояться произнести лишнее шошонское словечко в присутствии человека с амулетом и посохом?!
Хватит.
Не лезь не в свое дело, крошка.
Властным жестом вождь приказывает стрелку замолчать. В жесте нет враждебности, нет и желания прекратить переговоры. Горбатый Бизон смотрит на шамана, шаман еле заметно кивает. Взгляд шамана буравит Рут. Зачем фабричный  уставился на ее живот? Рут не переоценивает свою привлекательность, как женщины. Да, случалось, она ловила на себе такие взгляды мужчин, изголодавшихся по ласке. В городках, где шлюх не хватает на всех, люди сходят с ума. Мужчины смотрели на ее грудь, ноги, реже – в лицо. Те, кто смотрел в лицо, как правило, сразу же уходили, не оборачиваясь. Другие успевали перекинуться с мисс Шиммер парой слов. Потом они тоже уходили, быстрее первых.
Неужели шаману приспичило?!
Второй жест вождя велит стрелку встать и отойти в сторону. Рут сперва не понимает, что происходит, а когда понимает, ее удивлению нет предела.
Мисс Шиммер приглашают занять место стрелка на циновке.
Зачем? С какой целью?
Соглашайся, показывает Пирс. Не раздражай их. Дела идут хорошо, не хватало еще, чтобы ты все испортила. Мимоходом пожав плечами, Рут садится на циновку, еще теплую от задницы молодого стрелка. Садится так, чтобы в случае чего быстро выхватить револьверы: первым – шансер, сорок пятый – вторым. И понимает, что шаман смотрел вовсе не на ее живот, частично скрытый полами дядиного пыльника. Шаман смотрел на рукоять шансера. Фабричный  и сейчас смотрит на шансер. Пальцы фабричного  гладят посох, гуляют по резьбе, ласкают завитки. Шаман похож на командира артиллерийского расчета, который читает донесение, написанное «ночным шрифтом» капитана Барбье.
Вождь доволен. Доволен старейшина.
Главное, шаман доволен.
Трое мальчиков приносят трубку и мешочек с табаком. Трубка украшена перьями, бисером и клочками яркой ткани. Тростниковый ствол перевязан стеблями полыни и полосками из кроличьего меха. Вождь берет трубку, прикасаясь к ней только в тех местах, которые закрыты тканью, полынью и мехом. Набивает чашечку, сделанную из красного камня – так медленно, что Рут хочется его пристрелить. Разжигает, делает первую затяжку, выпускает клуб дыма, похожий на молоко, пролитое в реку.
Предлагает трубку шаману – четырежды.
Три раза шаман отказывается, на четвертый соглашается и тоже делает глубокую затяжку. Та же история повторяется со старейшиной: три отказа, согласие.
Старейшина протягивает трубку Пирсу.
– Хочешь ли ты использовать священную трубку, – на превосходном английском спрашивает шаман, – чтобы причинить кому-то вред?
Причины отказа становятся понятны. Пирс мотает головой: нет.
– Предашь ли ты свой народ? Предашь ли наш народ?
Нет.
– Солжешь ли с трубкой в руках?
Нет.
– Обещаешь ли ты выполнить мою просьбу, о чем бы я ни попросил?
Пирс колеблется. Вопрос ему не по душе. Пирс колеблется и все-таки берет трубку. Затягивается, протягивает трубку Рут.
Первый отказ. Второй. Третий.
Четвертое согласие.
Сделав затяжку, мисс Шиммер понимает две вещи. Во-первых, она совершенно не планирует выполнять просьбы отчима, о чем бы тот ее ни попросил. После визита к индейцам они расстанутся. И во-вторых, трубка набита вовсе не табаком; вернее, не только табаком. Чем же?! Дядя Том говорил, что индейцы курят всякую чертовщину: кору и листья красной ивы, древесный порошок из тополя, коноплю, могильник, сушеные грибы, мох, бобровый жир…
Где я, думает Рут. Что со мной?!

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(где-то, когда-то) 

Усадьба горела.
Дым ел глаза, дикая жара выжимала пот из тела. Надо бежать. Бежать некуда. Окна в гостиной заколочены досками. Отодрать их? Некогда и нечем. Пламя охватило шторы. Покоробился лак на рояле.
Рут выбежала в коридор.
Ей шестнадцать лет. На ней дядин пыльник. При ней револьверы. Дикое сочетание несочетаемого. Это не удивило Рут. Сперва надо спастись, а удивляться – потом.
– Папа! Мама! Дядя Том!
Они все в доме. Они сгорят, если их не вывести наружу.
– Мистер Редман! Абрахам!
Они тоже в доме: молодой помощник шерифа, старый торговец патронами.
– Пирс! Где ты, черт побери! Тетя Мэг!
Треск огня.
Дом битком набит народом. Рут в этом уверена. Почему она никого не видит? Почему они молчат? Как она спасет их, если они молчат?! И прислуга не откликается…
Рухнула часть потолка. Дорога отрезана.
Спотыкаясь, кашляя, Рут неслась по лабиринту коридоров в западное крыло усадьбы. Черт возьми, откуда здесь столько коридоров?! Скорее, скорее! Там черный ход, он ведет на зады поместья. От изгороди начинается тропинка к ручью. Ручей, вода, свежий воздух.
Да, черный ход – это спасение.
Дверь черного хода была заколочена крест-накрест, как и окна. Мало того, кто-то задвинул засов и вдел в кольца дужку амбарного замка. Ключ? Рут рылась в карманах пыльника, выворачивала их наизнанку: тщетно. Никакого ключа. Никакого инструмента, чтобы отодрать доски, взломать замок.
Ничего у тебя нет, мисс Шиммер. Никого ты не спасешь.
– Кто-нибудь! Есть там кто-нибудь?!
Она прислушалась. Гул пламени не помешал Рут осознать происходящее. Снаружи, за дверями черного хода, есть люди. Папа, мама, дядя Том, тетя Мэг, Бенджамен Пирс, Джошуа Редман, Абрахам Зинник, Горбатый Бизон, шаман, Красавчик Дэйв… Они не в доме! Они снаружи, они хотят прорваться в дом. Главное, Рут должна открыть им дверь…
Зачем им сюда, в огонь?
Они хотят спасти Рут? Хотят спастись сами?!
Револьвер прыгнул в руку. Два выстрела, и дужка замка разлетелась. Рукоятью кольта, стволом, чем придется, Рут стала отдирать доски, отодвигать тяжеленный засов в сторону. Она знала: как только те, кто ждет снаружи, войдут в дом через черный ход – пожар прекратится. Все спасутся, все найдут убежище. Усадьба возродится, какой была раньше, даст приют всем и каждому…
Несчастье – обратная сторона счастья. Здесь должно гореть и плавиться, чтобы там сверкнула удача. Спроси кто-нибудь мисс Шиммер, с какой радости ей взбрела в голову вся эта дичь, и Рут не ответила бы. Когда дом горит, а дверь заколочена, тут не до ответов.

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Циновка.
Типи из бизоньих шкур.
Вождь, шаман, старейшина. Все трое нимало не интересуются Рут, вынырнувшей из кошмара. Индейцы с каменными лицами смотрят на Бенджамена Пирса. Отчим сидит, как раньше, закрыв глаза – и мелко трясет головой. Это даже не дрожь, характерная для немощных старцев, это скорее вибрация, подпитываемая глубоко изнутри.
Она то усиливается, то затухает.
Идея пристрелить Горбатого Бизона, а вместе с ним старейшину и шамана, обретает для Рут особую привлекательность. Она кладет руку на револьвер, со вздохом отказывается от стрельбы и озирается по сторонам.
Красавчик Дэйв? Молодой стрелок? Они тоже обеспокоены, но никаких действий не предпринимают. Ждут приказа. Шошоны? Заняты своими делами, им не до гостей. Лишь голая малышня бродит вокруг, глазеет на собрание.
Вождь что-то говорит на своем наречии.
– Сделка не состоится, – переводит шаман.
Фабричный  не ждет, пока это сделает кто-то другой.
– Уезжайте.
Пирс справляется с дрожью, открывает глаза.
– Почему? – спрашивает он ледяным тоном. – Это выгодное предложение.
Шаман держит в руках трубку. Из чашечки тянется струйка дыма.
– Духи предков не велят.
– Что за чепуха! Вы бедны, я предлагаю вам хорошие деньги. Это ружья, одеяла, табак…
При слове «табак» Пирс вздрагивает.
– Духи не велят, – повторяет шаман. Вождь тоже бросает два-три слова. – Наши искры не достанутся духам иных земель. Мы были готовы сменять их на одеяла и ружья. Теперь мы не готовы. Мы отказываемся. Уезжайте!
– Духи? Предки?!
Пирс взбешен и не скрывает этого:
– На вашей земле белые прохвосты беззаконно качают нефть. Разве это не гневит предков? Разве земля – не их завещание вам? Если сделка состоится, компания, которую я представляю, окажет помощь роду Горбатого Бизона. Продайте искры, уговорите других шошонов сделать то же самое – и «Union Pacific Railroad» предоставит вам своих юристов. Вы знаете, кто такие юристы? Это такие люди…
– Я знаю, кто такие юристы, – шаман отдает трубку подбежавшим мальчикам. – Это белые прохвосты. Только они не качают нефть, а пьют кровь. Они раздуваются как пиявки, жилеты лопаются у них на животах.
Вмешивается вождь.
– Если Горбатый Бизон передумает, – разъясняет шаман, – он даст вам знать. Уезжайте. И еще: ты сказал про нашу землю…
Шаман встает:
– Наша земля не достанется бледнолицым. Она уже горит у них под ногами.
Пожар, вспоминает Рут.
Когда их отряд еще только отъезжал от пожарища, Рут слышала отдаленные вопли нефтяников, которые винили в поджоге краснокожих. Тогда она подумала, что это чушь. Неужели нефтяники были правы в своих подозрениях?!

Глава девятая

Сделка и лодка. – Отряд самообороны. – Африканский мустанг. – Мистер Пирс не любит плавать. – Славный парень Освальд. – Славный парень Майк. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Обратно едут в молчании.
Поднимается ветер. Недавний дождь не помог, ветер полон пыли, несмотря на то, что отряд уже добрался до реки. Пыль скрипит на зубах, лезет в нос. Ивы колышутся, всплескивают тонкими руками. Шелестят кроны тополей. Течение воды ускоряется, над камнями закручиваются пенные бурунчики. Быстро, словно лодка с дюжиной гребцов, в сторону далекого моста проплывает ствол поваленного дерева.
Отстав от лошади отчима на полкорпуса, Рут вспоминает привидевшийся ей кошмар. Пожар, усадьба, люди, которых надо спасти. Люди, которых в обычной ситуации она бы и не вздумала спасать. Черный ход. Страстное желание открыть дверь, впустить толпу – хоть кого-нибудь! – в горящий дом, и тогда все будет хорошо…
Ключ, пожар. Пожар как ключ.
Что за бред?
Сейчас, по прошествии времени, кошмар тускнеет, делается зыбким, утрачивает остроту. Рут кажется, что это не ее кошмар. Он чужой, чей-то. Юркой мышью он забрался в голову мисс Шиммер, прогрыз ход – черный ход? – и удрал, унося в зубах добычу: клочья страха, паники, страстного желания помочь.
– Индейцы, – внезапно говорит Красавчик Дэйв.
– Где?
– Скачут за нами.
– Много?
– Пожалуй, дюжина.
– Будьте начеку, – велит Пирс.
Рут не нуждается в его указаниях. Судя по Красавчику, он – тоже. На щеках молодого стрелка вспыхивают красные пятна. Парень достает ружье из седельной кобуры, кладет поперек седла. Эти действия – то, что молодой стрелок называет «быть начеку».
Ветер срывает с парня шляпу, несет прочь. Гнаться за шляпой нет ни времени, ни возможности. Стрелок выглядит комично. Он знает об этом, злится – и становится вовсе уж смешон.
В десяти шагах от отряда индейцы придерживают лошадей. Юноши, оценивает Рут. Самому старшему не больше двадцати. Непохоже, чтобы они явились с войной.
– Я Хвост Оленя, – вожак привстает на стременах. Его английский плох, но понятен. – Горбатый Бизон надумать сделка.
Пирс улыбается.
– Сделка? Очень хорошо. Я дам каждому из вас по пачке табака.
– Я два пачка, – уточняет Хвост Оленя.
– Договорились. Мы возвращаемся? Вождь должен подписать контракт. Вы все должны подписать, поставить какой-нибудь знак…
– Условие, – Хвост Оленя не двигается с места. – Раз условие.
Раз – это, видимо, значит «одно условие».
– Какое же?
– Река, – широким жестом индеец показывает на реку.
– Я вижу. Это река. Что дальше?
– Лодка.
Сперва Рут не понимает, о какой лодке идет речь. Ее замешательство не длится долго. Двое индейцев спешиваются. Один снимает с лошади тючок бизоньих шкур. Другой – узкий каркас из прутьев ивы, согнутых и связанных в разомкнутые обручи. Остов похож на скелет крупной рыбы. Он быстро обрастает плотью – натягивая шкуры на каркас, волосом внутрь, индейцы выказывают большой опыт в такого вида работах.
Самый младший из шошонов держит в руках весло.
– Лодка, – повторяет Хвост Оленя. – Три мужчины, не бояться. Я, Короткий Бык, ты.
Он указывает на Пирса:
– Ты, да. Плыть на тот берег. Дальше плыть обратно. Дальше ехать в стоянка. Делать сделка. Все вместе, нет страха.
– Я должен плыть с вами на тот берег?
Пирс изумлен.
– Плыть, – Хвост Оленя кивает. Сообразительность бледнолицего радует его. – Туда, обратно. Дальше сделка.
– Что за чепуха? Вы хотите захватить меня в плен? Так и скажите, нечего мне голову морочить! Знаю я ваши индейские штучки!
Пирс кипит от гнева. Рут удивлена. Красавчик Дэйв удивлен. Молодой стрелок не удивлен только потому, что ничего не понимает. Сказать по чести, Рут тоже не слишком понимает, что здесь происходит. Если бы индейцы хотели напасть, они бы напали иначе. Если бы индейцы решили взять в плен Бенджамена Пирса, они бы не стали придумывать дурацкую историю с лодкой и плаваньем туда-сюда.
– Штучки нет, – Хвост Оленя невозмутим. – Плен нет. Лодка, дальше сделка.
– Чья эта идея? Горбатого Бизона?
– Серая Сова. Серая Сова мне отец. Горбатый Бизон согласие.
У Хвоста Оленя на шее висит амулет из совиных перьев. У всех индейцев висят амулеты из совиных перьев. У Рут складывается впечатление, что фабричный  шаман здесь, стоит и смотрит, просто Рут его не видит.
– Шаман? Я так и знал!
Пирс в бешенстве. Лошадь Пирса пятится, так сильно седок натянул поводья.
– Никуда я с вами не поплыву!
– Плыть. Серая Сова велеть. Да, нет, что угодно – ты плыть.
Выждав паузу, Хвост Оленя добавляет:
– Не бояться.

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Имя, фамилия?
– Да брось, Малыш! Ты же меня знаешь!
Джош вздыхает. Сколько раз за сегодня он уже слышал эти слова? Десять? Больше?
– Извините, мистер Паттерсон. Так положено.
Иначе черта с два вы будете зачислены в отряд самообороны, звучит в этих словах. И черта с два получите свои два доллара аванса. По доллару за каждого черта!
Паттерсон не дурак. Со скрипом, но до него доходит.
– Эдгар Мозес Паттерсон.
Шуршит по бумаге стальное перо в ловких пальцах мистера Даутфайра. Клерка Джошу в помощь выделил лично мэр. Джошуа Редман грамотен, сэр, но с Даутфайром дело движется вдвое быстрее.
– Вы желаете поступить на службу городу?
– Желаю. Аж усираюсь, так желаю.
Паттерсон родился грубияном.
– Вы обязуетесь нести службу честно и достойно? Выполнять приказы шерифа, его заместителя и помощников?
До сего дня заместителей у шерифа Дрекстона не было, только помощники. Должность заместителя учредил вчера мистер Киркпатрик. Мэр был един в трех лицах: сам предложил, сам проголосовал, сам утвердил.
«Итак, мы с вами пришли к единодушному мнению, – подвел он итог. – Нужны два десятка добровольцев. Их задача: обеспечить порядок и законность на нефтяном промысле, а заодно в городе и окрестностях. Вы слышали о недавних ограблениях, мистер Дрекстон? Драках ирландцев с китайцами?! Нанятыми людьми должен кто-то руководить в полевых, так сказать, условиях. Уверен, мистер Редман подходит для этого как нельзя лучше. Или, может, вы, шериф, горите желанием вспомнить былые деньки? Сесть в седло? Возглавить добровольцев лично?»
Имей шериф такую возможность, он бы прямо на месте удавил, утопил и пристрелил обоих: Джоша и мэра. Ну, как минимум, Джоша. Или мэра. Кажется, шериф сам не мог решить, кого ненавидит больше. Но вместо повешения Джош получил повышение, став заместителем Дрекстона; вместо утопления ему подняли жалование на пятнадцать долларов, а вместо расстрела поручили набрать добровольцев под свое начало.
– …обязуюсь. Что прикажешь, Малыш? Сапоги тебе вылизать?!
Хамство Паттерсона никого не может обмануть. Куда ему деваться? Только в добровольцы. Щеки запали, обросли колючей щетиной. Цыплячья шея торчит из засаленного ворота рубахи. Штаны обтрепались, левый сапог просит каши. Скромная плата за службу городу Паттерсону сейчас – манна небесная.
Натуральное спасение.
– Оружие есть?
– Спрашиваешь!
Паттерсон извлекает из кобуры «Smith &amp; Wesson Schofield» сорок пятого калибра. Револьвер неплохой, но судя по неопрятному виду оружия, Паттерсон в нем только что мокриц не разводит. Джош морщится, не в силах скрыть раздражение.
Паттерсон все понимает правильно:
– Вычищу, Малыш. У меня еще дробовик есть.
– А лошадь?
Паттерсон сглатывает. На шее судорожно дергается острый кадык.
– Старушка Диззи. Она прыткая!
– Вы приняты. Сегодня к полудню быть верхом и при оружии.
– Где?
У Джоша едва не срывается соленое словечко.
– Здесь, возле конторы шерифа.
– Мистер Редман, можно еще разок уточнить условия?
Ага, уже не Малыш. Мистер Редман!
– Обязанности: поддерживать закон и порядок, где велят. Оружие, патроны и лошадь – свои. При выезде из Элмер-Крик – провиант в дорогу за счет города. Оплата – пятьдесят центов в день. Аванс – два доллара. Деньги получишь в полдень, – Джош решает не церемониться с Паттерсоном, – когда прибудешь на лошади и с оружием. Все ясно?
– Да, сэр!
Это нам нравится, отмечает Джош. Это нам определенно нравится!
– Буду минута в минуту!
Можно подумать, у него часы есть. Джош готов побиться об заклад: этот припрется загодя и будет ошиваться вокруг, лишь бы не опоздать и получить вожделенные доллары.
Видать, совсем у Паттерсона дела плохи.
– Следующий!
Шаткий стол с разложенными на нем письменными принадлежностями стоит прямо на улице. Еще утро, но летнее солнце припекает. Улицу расчертили тени, похожие на полосы зебры – африканского мустанга, которого Джош видел на экзотической открытке.
Темная полоса – светлая; темная – светлая.
Он с Даутфайром расположились на темной полосе. Но клерк все равно достает платок, вытирает со лба испарину. Мистер Даутфайр – человек запасливый и предусмотрительный. Платков у него два. Лоб он вытирает вторым, клетчатым. А первый, размером с Красную пустыню – и того же бордового цвета – мистер Даутфайр подстелил себе под задницу, поверх двух ящиков из-под консервов. Ящики притащил для него Джош вместо стула.
Почему?
Потому что стул шериф Дрекстон не дал. Видно, решил хоть чем-то досадить новоявленному любимчику мэра. Откуда шерифу было знать, что стул предназначен клерку из мэрии? Нет сомнений, Даутфайр обо всем доложит мистеру Киркпатрику. Джош злорадно ухмыляется. Меньше всего ему хочется числить шерифа во врагах, но если выбирать между шерифом и мэром…
Выбор однозначен. Джошуа Редман – малый не промах, он знает, на кого делать ставку. Можете не сомневаться, сэр!
– Освальд Кристофер МакИнтайр-младший, сэр!
Освальду Кристоферу МакИнтайру-младшему хорошо, если исполнилось четырнадцать. Его отец, МакИнтайр-старший – владелец скобяной лавки. Дела идут бойко, товар пользуется спросом. В авансе и жалованьи добровольца эта семья не нуждается.
– Отец знает, что ты здесь, Освальд?
– Конечно, сэр! Он меня и прислал!
У Джоша отвисает челюсть.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Индейцы тащат Пирса к берегу. Пирс орет и отбивается.
Испуганная шумом, с реки снимается чета лебедей-трубачей. Белые крылья, черные клювы – разбрызгивая воду, лебеди берут разгон в добрых сто ярдов, прежде чем поднимаются в воздух и, хлопая крыльями, летят на север.
Рут не знает, что делать.
По идее, они с Красавчиком и молодым стрелком должны защищать нанимателя. Защищать от чего? Индейцы не желают отчиму зла. Даже сейчас, когда Пирс сражается как бешеный и вопит так, будто с него живьем сдирают скальп, индейцы действуют с предельной осторожностью, можно сказать, заботой. Не думая о собственном ущербе, они изо всех сил стараются не повредить чудно́му бледнолицему. Драться, когда ты сам предложил сделку? Драться, когда твое предложение приняли? Драться из-за грошового, не требующего никаких подвигов условия?!
Что это за подвиг – сплавать на тот берег?!
– Нет, – предупреждает Хвост Оленя. – Не лезть.
Четверо индейцев борются с Пирсом. Висельник при виде петли – и тот вел бы себя достойнее. Хрипящий клубок катится по земле. Следом бредет пятый индеец с лодкой на плечах.
Сын шамана и семерка шошонов, оставшись в седлах, внимательно следят за Рут и стрелками. Путь к реке прегражден всадниками. Открытой враждебности индейцы не демонстрируют, но мисс Шиммер не сомневается: дойди дело до реальной угрозы и шошоны медлить не станут.
– Мир, – заверяет Хвост Оленя. – Туда-обратно, все хорошо.
– Не вижу проблемы, – Красавчик Дэйв сплевывает на землю. – Мистер Пирс боится воды? Ничего, потерпит. Зато вождь подпишет контракт. Мистеру Пирсу дадут премию, мистер Пирс утопит горе в виски…
– Они лжецы! – визжит молодой стрелок. – Они украдут его!
– Странный способ похищения. Не находишь?
– Что тут странного?
– Хотели бы похитить, сделали бы это в становище. Да и зачем им его красть? Ради выкупа? Для пыток?! Чепуха, безумие…
– Они лжецы! Краснокожие дьяволы!
Краснокожие дьяволы, мысленно повторяет Рут. Она смотрит вслед шошонам, которые уже запихивают отчима в лодку. Открыть стрельбу? В шансере – пять несчастных случаев и одно, зато веское проклятие. Кто-то сломает ногу, кто-то упадет в реку, кто-то прорвет в лодке дыру, утопит весло. Пирс вывернется, отбежит в сторону… Что дальше? Пригрозить шошонам проклятием? Они могут не испугаться. Откроют огонь, в ответ придется палить уже из «Миротворца». Всадить несчастный случай в шаманского сынка? Лошадь взбрыкнет, Хвост Оленя вылетит из седла, расшибет голову. Утратив вожака, индейцы растеряются…
Взгляд шансфайтера. Талант шансфайтера.
Все в высшей степени разумные соображения вылетают из головы Рут, будто стая вспугнутых птиц. Соображения галдят, щебечут и чирикают, но мисс Шиммер не слушает их. Не моргая (взгляд шансфайтера… ), превратившись в статую, она смотрит на шошонов, нет, на отчима в их руках.
Каждый индеец сейчас похож для Рут на схему разделки коровьей туши. Светлые, темные, красные области. Песок и пепел, роза и пурпур, ранний вечер и поздняя ночь. Каждый индеец, но только не Бенджамен Пирс. В контуре, обозначающем границы мистера Пирса, которого друзья зовут Беном, кипит чистая белизна. Катятся снежные волны, искрят, слепят взор. Ни единого пятна темнее парного молока из-под коровы.
Захоти Рут пальнуть в отчима из «Молнии» – не нашла бы куда.
Для шансфайтера Пирс представляет собой точную копию Джошуа Редмана, в прошлом – вольного стрелка, ныне – помощника шерифа в Элмер-Крик. Вся разница состоит лишь в том, что Пирс ярче Редмана. На него даже смотреть больно.
«Вы не поверите, мисс Шиммер, но перед вами другой человек…» 
Клубок пятнистых тел пеленает живой сгусток молока. Рядом с клубком – зыбкая тень. Она имеет отдаленное сходство с Пирсом, но рассмотреть подробности невозможно. Тень мечется вокруг дерущихся, временами ныряет в клубок и исчезает, потом выскакивает наружу, опять ныряет…
Воображаемый друг беспокоится. Воображаемый друг паникует.
«Некоторые люди, – слышит Рут голос дяди Тома, – терпеть не могут одиночества. Они скорее умрут, чем останутся одни. Неважно, сколько народу трется вокруг. Одиночество внутри этих людей, а не снаружи. Бедняги от безысходности придумывают себе воображаемых друзей. Срастаются с ними, беседуют, жизни без них не представляют.»
Бенджамен Пирс – последний человек в мире, который, по мнению Рут, мог бы страдать от душевного одиночества. Дружба с галлюцинацией, плодом болезненного воображения? Кто угодно, только не Бенджамен Пирс!
«В них можно стрелять? В этих?»
«Можно, а смысл? – Томас Эллиот Шиммер смеется. Все прошлое Рут танцует под этот смех, каждая крохотная минутка. – Не трать патроны зря, девочка.»
Выстрел застал Рут врасплох.
Хвост Оленя вылетает из седла, словно его ударили прикладом в грудь. Молодой стрелок поворачивается, снова вскидывает ружье. Он целится в шошонов, борющихся с Пирсом. Выбирает цель, боится задеть нанимателя. Миг промедления обходится молодому стрелку недешево – Красавчик Дэйв преспокойно достает из кобуры свой револьвер и рукоятью бьет стрелка в ухо.
Можно подумать, молодой стрелок – брат-близнец Хвоста Оленя. Во всяком случае, из седла он вылетает точно так же, как сын шамана, только боком.
– Идиот!
Это все, что произносит Красавчик.
Револьвер он не прячет. Дэйв готов стрелять в любую секунду. Готова и Рут, но надеется, что в стрельбе не будет нужды. Поступок Дэйва говорит сам за себя. Шошоны должны, обязаны все понять правильно…
Шошоны понимают. Они отпускают Пирса и возвращаются к лошадям. Разбирают лодку, собирают шкуры в тючок. Ивовый каркас уже приторочен, куда следует. Двое помогают Хвосту Оленя сесть на лошадь. К счастью, сын шамана жив. Рут не знает, насколько тяжела его рана, но по тому, как индеец держится в седле, мисс Шиммер полагает, что угрозы для жизни нет.
Когда шошоны, не произнеся ни слова, убираются восвояси, Рут долго смотрит им вслед.
– Мерзавцы! – кричит Пирс, ковыляя от реки. – Негодяи!
Это он не про индейцев. Это он про охрану.
– Чего вы ждали? Бросили меня, да? Струсили?!
Красавчик Дэйв вертит револьвер на пальце.
– Ты еще на петухе своем его поверти!
Совету Дэйв не следует. Просто возвращает оружие в кобуру.
– Зачем я вас нанял? Трусливые сукины дети! Я вам и ломаного цента не заплачу́, ясно? Один Арчи – мужчина, вы его мизинца не стоите…
Рут безропотно сносит упрек в том, что она – не мужчина. В конце концов, отчим прав.

4
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Отец знает, что ты здесь?
– Конечно, сэр! Он меня и прислал!
У Джоша отвисает челюсть.
– Городу нужна защита, – паренек спешит объясниться. – Так сказал мне отец! Пора тебе становиться мужчиной, сказал он! МакИнтайры никогда не пасли задних!
– Так и сказал?
Кажется, честный лавочник сошел с ума.
– Да, сэр! Будьте уверены, я не подведу!
Слова вылетают изо рта МакИнтайра-младшего, как пули из пулемета Гатлинга. Наконец мальчишка умолкает: в магазине закончились патроны.
– Ты славный парень, Освальд. Итак, ты желаешь поступить добровольцем в городской отряд самообороны?
– Да, сэр!
– И семья не против?
– Нет, сэр!
Шорох пера по бумаге смолкает. Мистер Даутфайр не спешит вносить Освальда в список добровольцев. Он прав. Как бы отказать мальчишке, чтоб не обидеть его насмерть и не поссориться с его идиотом-папашей?
– Ты обязуешься выполнять приказы шерифа, его заместителя и помощников?
– Да, сэр!
– У тебя есть оружие?
– Конечно, сэр! И оно в полном порядке! Показать, сэр?
На поясе у Освальда висит монстр со стволом длинней центральной железной дороги. Монстр заметно перекашивает владельца на правый бок.
– Не надо, я вижу. Лошадь есть?
– Отец дает мне Чемпиона, сэр! Буду в полдень, верхом и при оружии!
– Я просто счастлив. Славный денек выдался, не правда ли? А скажи мне, Освальд, что ты станешь делать, если нападут индейцы? Бандиты? Кто угодно?
– Я буду стрелять в них, сэр! Как только они объявятся…
– Вот этого я и опасаюсь. Что ты мне только что обещал?
– Что, сэр?
Мальчишка сбит с толку.
– Кто согласился выполнять приказы шерифа, его заместителя и помощников?
– Я, сэр! Именно так, сэр!
– И вот уже ты собрался стрелять без приказа. Как только они, значит, объявятся. Знаешь, что бывает, когда начинают палить без приказа? Когда кому заблагорассудится? Народ, прячься, МакИнтайр-младший вышел на тропу войны!
– Я не попаду в своих! – глаза мальчишки вспыхивают азартом. – Я умею стрелять, сэр! Я вам покажу!
Он выдергивает из кобуры тяжеленный «Кольт-Драгун». Капсюльный раритет тридцатилетней давности едва не выворачивается из руки мальчика, словно норовистая рыбина. Солнце в небе превращается в люстру. Ослепительное пламя газовых рожков сплетается в огненный клубок. Вот-вот треснет раскаленное стекло, брызнет острыми осколками – и следом ударит волна испепеляющего жа́ра.
Время липнет к зубам. Время – тянучка из лавки китайца Ли.
Ствол «Драгуна» поднимается медленно, как в липком ночном кошмаре. Видна каждая царапина на раме, каждый отблеск свинца в гнездах барабана. Мальчишка не соврал: револьвер в полном порядке. Вычищен, смазан, заряжен.
Готов к действию.
«Он же мне в лоб целит! Прямо в лоб! Малолетний придурок…»
Освальд перехватывает револьвер обеими руками. Прочно упирается ногами в землю, ловя равновесие. Большой палец ложится на курок, отводит назад – и в мире что-то беззвучно лопается.
Время срывается с места в галоп.
Ствол «Драгуна» глядит в небеса. Джош и сам хотел бы знать, когда он успел перехватить руку Освальда МакИнтайра, вздумавшего сделаться мужчиной прямо сейчас.
– Сдурел, болван?!
В лицо мальчишке брызжет горячая слюна:
– Застрелить меня вздумал?!
Освальд белеет. Джош запоздало обнаруживает: его собственный левый «ремингтон» приставлен к голове МакИнтайра-младшего. Курок взведен, указательный палец замер на спуске, уже выбрав слабину.
«Вот дерьмо! Я едва не разнес ему башку!»
Убрать палец со спуска трудней, чем встать с похмелья. Палец упирается, палец хочет давить, обретя пугающую самостоятельность.
– Сэр!
Губы мальчика трясутся:
– Я не хотел, сэр! Я бы н-н-никогда…
Своевольный палец наконец подчиняется вышестоящему начальству. Снять курок с боевого взвода уже легче. Со второй попытки «ремингтон» возвращается обратно в кобуру. Руки дрожат, но это пустяки. Главное, все живы. Все кончилось. Люстра висит, светит, не упала.
– Ха!
Кто это? Что это значит?
– И этот молокосос собрался нами командовать?!
Молокосос – это я, понимает Джош. Я, не Освальд.
Ничего не кончилось.
Майк Росс – тот еще здоровяк. Гризли, разбуженный посреди зимы, встал на задние лапы, разинул пасть: зашибу! Да, сэр, и характер соответствующий, ангельский. Можете не сомневаться. Видели бы вы Большого Майка, когда он молотом забивает костыли! С одного удара! Все строители железной дороги сбегаются поглазеть, словно к ним приехал цирк уродов Барнума и Бейли.
Шансфайтер, думает Джош, имея в виду вовсе не Росса. Подлец-шансфайтер шарахнул дуплетом из дробовика, начиненного несчастьями, проклятиями, черными полосами, черт знает чем. Всем досталось: Освальду, Майку, мне…
Кому еще?
– Тебе только детишек пугать, недомерок!
В сравнении с Майком Россом девять мужчин из десяти – недомерки. Вот он, Большой Майк, встал напротив: руки-в-боки, рукава закатаны. Ухмылка пляшет в кудлатой бороде. Джош старше Майка на два года, и что с того? Кого здесь интересует возраст?
Полсотни фунтов разницы, сэр! Это вам не комар начихал!
– Договорились, Майк. Записывайся в самооборону, будем работать в паре. Я стану детишек пугать, а ты – лупцевать. Детишкины задницы как раз по твоей части, а?
Зеваки ржут, что твои кони.
– По моей, Малыш, – верзила сплевывает в пыль. – Это ты в самое яблочко.
Слюна вязкая, коричневая, как у всех любителей жевательного табака.
– Прячешься за своей жестянкой? За звездочкой? Без нее, небось, язык бы в задницу засунул? В детишкину, а? Верно я мыслю, командир?! Хромой кобылой тебе командовать!
Язык у Майка – что твоя бритва.
«Охота кулаки почесать? – мысленно спрашивает Джош громилу. – Черт возьми, сэр, Джошуа Редман ничего не имеет против. Джошуа Редману просто необходимо спустить пар! Иначе мистер Редман как пить дать кого-нибудь пристрелит. Ты не из тех, кто быстро падает? Ну да посмотрим, чья возьмет. У мистера Редмана найдется в запасе пара сюрпризов!»
Движение в дальнем конце улицы. Кто там? Четверо всадников въехали в город. Приезжий саквояжник с охраной. Здравствуйте, мисс Шиммер! Тахтон рекомендовал не попадаться вам на глаза. И что же теперь, я должен удирать?
От вас, от Майка?!
Не дождетесь! Джошуа Редман, может, и не первый храбрец в Осмаке, но труса никогда не праздновал, сэр!
– Без звезды, Майк?
Джош отцепляет звезду с жилета. Аккуратно кладет ее на стол мистера Даутфайра.
– И без стволов, лады? Зачем нам пальба в городе?
– Ха! Замётано, Малыш!
Ухмылка Росса все шире. Еще немного, и рожа треснет пополам. Майк не может поверить своему счастью. Сейчас, сейчас он сделает из Малыша замечательную отбивную.
С кровью, сэр!
Джош снимает пояс с револьверами, кладет на стол рядом со звездой. Майк отдает зеваке патронташ с сорок четвертым «Старром» в украшенной бисером кобуре. Оба мужчины выходят на середину площади. Солнце светит Джошу в левый глаз. Нет, это никуда не годится. Шаг, другой, поворот. Порядок. Солнце у Джоша за спиной.
Майк жмурится, моргает; Майку не до солнца.
– Давай, врежь мне! Ткни кулачишком!
Джош слегка покачивается на полусогнутых. Делает приглашающий жест.
– Врежь ему! – орут в толпе.
Кто? Кому? Какая разница, сэр?! Кто-нибудь кому-нибудь.
Лишь бы посильнее!
Под первый удар, способный нокаутировать бизона, Джош ныряет, как под тугую волну. Пинает Майка в колено, с левой бьет в ухо. К сожалению, Росс только с виду неповоротлив. Кулак Джоша попадает ему не в ухо, а в лоб. Ощущение такое, будто Джош засадил что есть силы в каменную стену.
В последний момент Джош отшатывается. Увы, кулачище Майка на излете цепляет его скулу. Хруст зубов, рот наполняется соленым, горячим.
Я лежу, сэр? Да, лежу на спине.
Перед глазами пляшут разноцветные бабочки.
Надо встать. Джошуа Редман собирается с силами, упирается ладонями в землю. И видит, стоя снаружи , как его тело встает. Вернее, как встает тахтон в его теле.
«Я буду рядом.» 
Он был рядом все это время. В первый раз, что ли? Джош отлично помнит, сэр, как это случилось в первый раз.

Глава десятая

Колка дров. – Банда мелкотни. – Дуэль мэра и шерифа. – Тахтон молчит. – Доктор, труп и три китайца. – Шесть долларов. – Демон Мо-Гуй. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 
(четырнадцать лет назад) 

– Поедешь с Билли в город. Поможешь ему.
– Да, сэр!
На ферме мистера Флоуотера Джош жил уже больше месяца. Ему повезло: оставив за спиной трупы и сгоревший поселок, ближе к утру он выбрел на проселочную дорогу, чудом распознав ее в предрассветной мгле. Когда взошло солнце, дорога вывела его к ферме. Ферма выглядела зажиточной, не чета отцовской. Дом большой, крепкий, с белеными стенами и черепичной крышей. Амбары, сараи, кораль. Зимняя конюшня на дюжину лошадей. Загон с доброй полусотней свиней. Пшеничное поле, казалось, протянулось к самому горизонту…
– Работник?
Хозяин скептически хмыкнул в густые усы. Почесал в затылке:
– Поленницу видишь?
Джош кивнул.
– Вот тебе топор. Наколи-ка для начала дровишек, а там видно будет.
Когда Джош уверился, что его руки вот-вот отвалятся, а спина с хрустом переломится, как сухая жердь, в голове прошелестело:
«Пусти. Помогу.» 
В первый миг Джош решил, что голос ему мерещится от усталости. Сосредоточившись на работе, а вскоре на том, чтобы не споткнуться, не упасть, не рубануть себя по ноге, мальчик совсем забыл о призрачном спутнике.
«Пусти. Помогу.» 
Джош отмахнулся: не до тебя, приятель! Чем призраку топор держать? Святым духом, что ли?!
«Пусти. Помогу.» 
Тахтон еще долго шелестел, но Джош его уже не слушал.
К полудню объявился хозяин. Оценил плоды Джошевых усилий. Взгляд его заметно смягчился.
– Иди есть, парень. Заработал.
Оставит, выдохнул Джош. Так и случилось.
Он колол дрова, таскал воду, чистил коровник, ходил за лошадьми. Плата – еда да крыша над головой. Крыша добротная, сэр, не течет, а кормят досыта, грех жаловаться! Работы хватало, но вкалывать, как в первый день, до седьмого пота – именно вкалывать, сэр, в прямом смысле слова! – больше не приходилось. В целом, жизнь наемного работника на ферме оказалась не тяжелее, чем жизнь дядиного племянника в поселке амишей.
Зато жилось куда вольнее.
Про гибель общины Джош рассказал мистеру Флоуотеру на второй день. Хозяин кивнул и этим ограничился. Сообщить о погроме шерифу или федеральным маршалам он не спешил. Бандитов опасается, смекнул Джош. Если прознают, кто донес… Тобиаса Флоуотера можно было понять: жена, две дочки, хозяйство. Кому охота увидеть своих родных мертвыми, а ферму сожженной?
Добровольцев, желающих сойти в ад, всегда маловато.

…до города добрались за пару часов.
Конопатый молчун Билли, старший работник Флоуотеров, остановил телегу возле лавки «Разнообразные припасы Моргана Таусенда». Джош помог Билли перетаскать в лавку мешки с зерном и четыре копченых окорока. Билли справился бы и сам, но Джошу не хотелось, чтобы старший работник смотрел на него, как на бездельника. Еще пожалуется мистеру Флоуотеру!
Чай, пуп не развяжется.
Уже три года, как Джош не был в городе и не заходил ни в одну лавку. Припасы у Моргана Таусенда имелись и впрямь самые разнообразные – небось, как раз тысяча и наберется. Джош глазел на полки, заставленные коробками, жестянками, мешками, мешочками, пакетами, банками и бутылями. Не мешая ему, Билли извлек список, выданный хозяином, и зачитал, сколько и чего нужно мистеру Флоуотеру в обмен на зерно и окорока, а также в счет каких-то прошлых поставок. Мистер Таусенд кивал и с невероятной быстротой щелкал костяшками счетов. Как он при этом успевал делать пометки карандашом на листе бумаги, оставалось загадкой.
– На круг, – подытожил он, – с мистера Флоуотера один доллар и семьдесят три цента.
Билли мотнул головой:
– Наличных сейчас нет. Мистер Флоуотер сказал: рассчитается со следующей поставки. Запишите на его счет.
– Уже записал. Передайте мистеру Флоуотеру, что с ним приятно иметь дело. Я имел в виду, всегда приятно. Буду ждать грудинку и кур.
– Я передам.
– Можете забирать припасы.
Хозяин принялся выставлять на прилавок пакеты и жестянки. Билли с Джошем потащили их в телегу.
– Стой здесь, – распорядился Билли, когда они вышли. – Смотри в оба, понял? В прошлый раз у нас жестянку кофе и три пачки табаку уперли!
Джошу стало ясно, зачем его взяли в город.
Охранять – так охранять. Что тут сложного, сэр? Вокруг ни души, лишь в конце улицы шагом проехал всадник на пегой кобыле. Всадник отчаянно кренился то вправо, то влево, как под порывами ветра. Похоже, он был в стельку пьян. Кобыла тоже ступала нетвердо, словно они набрались вместе.
Шорох.
Джош обернулся вовремя: мелкий оборванец, на голову ниже Джоша, уже протянул руку, желая ухватить румяное яблоко из корзины.
– Пшел отсюда!
Джош сцапал оборванца за руку. Тот вывернулся и без долгих разговоров засадил Джошу под дых. Кулак у мальца был твердый, костлявый. Джош задохнулся – и получил по затылку, а там и под коленку. Не устояв на ногах, он упал. Вокруг, словно из ниоткуда, возникло с полдюжины чумазых мальчишек. Одни принялись с остервенением пинать жертву ногами, другие вскочили на телегу, хватая все, что под руку попадется.
– Билли! – хотел позвать на помощь Джош.
Жестокий удар вышиб из него весь воздух.
«Пусти меня! Я помогу!» 
– Помогай! – взвыл Джош.
Мог призрак ему помочь, не мог – сейчас было не до размышлений.
В следующий миг Джош впервые в жизни оказался снаружи . Увидел себя со стороны: жалкий трусишка корчится в пыли. Увидел банду оборванцев, глумящуюся над тюхой-матюхой.
Нет, уже нет.
Тело Джоша превратилось в комок упругих мышц. Даже не пытаясь встать, он кубарем покатился под ноги одному из врагов. Не ожидая такой выходки, мальчишка споткнулся о Джоша и растянулся на земле. Когда он неудачно подвернул руку, Джош услышал сухой хруст, а следом – дикий вопль.
Тахтон встал.
С телеги на него прыгнул юный грабитель. Бросить добычу он не рискнул – так и прыгал, нагруженный украденным. Тахтон сделал шаг в сторону и проводил грабителя шлепком ладони по спине между лопатками.
«Да он и комара не пришибет!» – возмутился Джош.
Грабитель вспахал носом землю. Рассыпались, покатились яблоки, бумажные пачки с табаком. Когда малец попытался встать, ноги его подкосились. Он снова упал – и Джош увидел, что все лицо его залито кровью из разбитого носа.
Опомнившись, Джош кинулся тахтону на помощь. Увы, кулак Джошуа Редмана беспрепятственно пронесся сквозь голову дылды-главаря. Засаленная кепка, лихо сбитая набекрень, даже не вздрогнула. «Призрак! Теперь я призрак!» – с опозданием дошло до Джоша. Странное дело: он совсем не испугался.
Призрак? Отличная работенка, сэр!
Ничего не болело. Совсем ничего, сэр! Мир сиял и переливался красками – свежевымытое стекло, щедро сбрызнутое радостью и солнечным светом. Тело (есть ли у него тело?! ) сделалось легким, словно Джош утратил вес до последней унции. Случайно оттолкнувшись от земли, он завис в воздухе на высоте трех футов, не торопясь опускаться обратно.
Легкость. Полет. Беззаботность. Все беды и тревоги растворились в этом красочном великолепии без остатка, как соль в проточной воде.
Тем временем тахтон в его теле вытворял удивительные штуки. Кто же так дерется, сэр?! Кто бьет врага в плечо, когда можно врезать по зубам или расквасить нос?! Да и бьет-то, как девчонка! Чистая случайность, что после удара враг отшатнулся и с маху приложился затылком об угол телеги! Чистая, говорю вам, случайность!
– Вот тебе! – расхохотался Джош.
И вскрикнул, предупреждая:
– Сзади!
Зря кричал. Тахтон все видел, даже не оборачиваясь. Подкравшись сзади, дылда-главарь уже бил его в затылок, но тахтон вдруг подпрыгнул и развернулся в воздухе. Сущая чепуха, сэр! Нет чтобы пригнуться, отскочить, лягнуть ногой, наконец…
Кулак угодил Джошу-тахтону в грудь. Главарь вскрикнул, затряс рукой, схватился за поврежденный палец. Выбил? Сломал? Это уже не имело значения, потому что тахтон наконец ударил по-нашему, по-честному: ногой в причинное место.
– Ух-х! – выдохнул дылда, складываясь пополам.
– Ух-х! – откликнулся Джош, полон восторга.
Последний из банды, кто был еще способен драться, в ужасе пятился от тахтона. Уронил мешочек с сахаром, жестянку с кофе – и бросился наутек.
– Джош?!
Топоча что твой бык, из-за лавки выбежал Билли. Из новых приобретений он мог похвастаться разве что увесистой палкой. Завидев подмогу, неудачливые грабители сразу вспомнили о множестве неотложных дел, которые ждали их на другом конце города. И припустили прочь – шкандыбая, прихрамывая, охая, держась за ушибленные места, оставляя за собой редкие цепочки багровых капель.
Раздувая ноздри, Билли уставился вслед беглецам. Догнать? Добавить тумаков? Своло́чь к шерифу хотя бы парочку?! Но тут Билли перевел взгляд на Джоша и раздумал гнаться за малолетками.
– Ты как?
– Нормально.
Джош криво ухмыльнулся и сплюнул кровь. Он и сам не заметил, как вернулся в собственное, данное ему при рождении тело. Гудел затылок, болели ребра и колено, ныла скула. Во рту было горячо, солоно. Он снова сплюнул.
– Это ты их отделал?
Джош не нашел ничего лучшего, как пожать плечами. Врать, приписывая себе чужие заслуги, не хотелось. Но скажи Джош правду, Билли счел бы его сумасшедшим.
– Ну ты орел, парень! Один – шестерых…
– А ты где был?
– Эти уроды дверь поленом подперли, – Билли указал на дверь лавки, которую и впрямь подпирало суковатое полено. – Пока мистер Таусенд открыл черный ход, пока я добежал… Извини, парень.
Никогда еще на памяти Джоша молчун Билли не говорил так много. Они отшвырнули полено и собрали припасы, разбросанные вокруг телеги. Если воришки что-то и сцапали, то вряд ли много.
– Спасибо, – шепнул Джош тахтону, когда Билли отвернулся.
«Зови. Если опасность. Я помогу.» 
– Здо́рово ты их отдубасил! Не слишком, а?
Призрак пожал плечами – в точности как Джош, когда отвечал Билли.
«Они хотели навредить тебе. Я навредил им.» 
Что на это можно было ответить?

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Убили!
– Майка Росса убили!
– Малыш завалил Большого Майка!
Джош в теле. В своем, родимом. Стоит дурак дураком, пялится на другое тело, чужое, распростертое на земле. Джошуа Редман, сэр, всегда упускает момент, когда они с тахтоном меняются местами. Раз! – и он уже снаружи . Два! – и он снова внутри . Моргнуть не успеете, сэр.
Джош запоздало моргает.
Майк лежит на спине без движения, широко раскинув руки и ноги. В глазах отражается бледное небо. По левому глазу ползает муха, но Майка это ни капельки не беспокоит. Джереми Стокс щупает у Майка пульс, распрямляется, сообщает во всеуслышанье:
– Мертв.
– Ваша шляпа, сэр.
Перед Джошем стоит Освальд Кристофер МакИнтайр-младший. Подает Джошу шляпу, слетевшую во время драки. Во взгляде мальчишки ужас мешается с восхищением. Джош машинально хлопает шляпой об колено, отряхивая пыль; водружает на голову.
– Так-так-так!
Случилось чудо: шериф Дрекстон покинул свой уютный кабинет. Сейчас он стоит в дверях конторы – руки-в-боки, грозней грозного. В точности покойный Майк Росс перед тем, как нарваться на драку! Хмурый взгляд огораживает невидимым кордоном городскую площадь. Зеваки расступаются, дают возможность служителю закона увидеть тело.
– Труп, значит. Убийство, значит.
Очевидное в устах шерифа приобретает дополнительный вес.
– Прямо на площади, значит. Кто видел факт убийства?
– Я видел!
– Я!
– Факт!
– Все видели!
Редкий случай: ни одна живая душа не хочет увильнуть. Весь Элмер-Крик рвется в свидетели!
– Очень хорошо. Кто убил мистера Росса?
– Малыш!
– Редман, кто еще!
– Твой помощник, Дрекстон!
– Заместитель!
– Ну да, заместитель…
Взгляд шерифа упирается в Джоша:
– Я вынужден вас арестовать, мистер Редман.
Ладонь Дрекстона опускается на рукоять револьвера. Видя, что Джош безоружен, шериф не спешит его доставать. Что не сказано вслух, написано на лице: «Доигрался, щенок! Думал, если ты у мэра в любимчиках, так тебе сам черт не брат? Где тут у нас виселица, а?!»
Черт не брат, думает Джош. А если брат?
– Мистер Редман не виноват, сэр!
Вперед выскакивает МакИнтайр-младший. Голос мальчишки срывается от волнения, «дает петуха»:
– Майк первый напал!
Толпа – котел. Вопли Освальда – жаркий огонь:
– Честная драка, сэр! На кулаках, без оружия!
Толпа вскипает. Брызжет криками, грозит ошпарить Дрекстона:
– Парень дело говорит!
– Все так и было!
– Малыш дрался, как лев!
Как лев, думает Джош. Вряд ли львы дерутся так, как тахтон. Я ведь толком и не понял, что произошло. Раз-два, нырки, тычки, сцепились, упали. Встал один тахтон, в смысле, я. С чего тут Большому Майку помирать, сэр?
– Росс сам нарвался!
Дрекстон морщится, словно ему в физиономию прилетел плевок.
– Я разберусь, кто виноват! А пока что мистер Редман поскучает в камере. До выяснения…
– Мистер Дрекстон!
Огонь гаснет, котел остывает. Все взгляды устремлены на балкон мэрии. Там воздвигся, картинно облокотившись о белоснежные перила, мистер Киркпатрик собственной мэрской персоной. Хоть портрет с него пиши: брюки и пиджак цвета летней ночи, бархатный жилет, белая – в цвет перил – рубашка. Витой шнурок-галстук, золотая цепочка часов. Да, как можно забыть: лаковые туфли. Такие во всем Элмер-Крик носит один Фредерик Киркпатрик.
У мэра есть стиль, сэр. Если Джошуа Редман желает чего-то добиться в этой жизни, он знает, с кого брать пример.
И кого держаться.
– Надеюсь, вы не против еще одного свидетеля, мистер Дрекстон?
Мэр не ждет, пока шериф ему ответит:
– Так уж случилось, что я все видел от начала до конца. Отсюда прекрасный обзор, при случае можете убедиться.
– Разумеется, сэр. Я с удовольствием выслушаю и запишу ваши показания. После того как преступник…
– Я не ослышался, шериф? Или вы не шериф? Вы судья?
– При чем здесь судья?!
– Вы прилюдно называете преступником человека, который всего лишь защищал свою жизнь? Голыми руками?
– Убийство есть убийство, мистер Киркпатрик!
Шериф твердо стоит на своем. Если сейчас он сдаст назад, потеряет лицо на людях – пиши пропало. Прощай, латунная звезда! Говорят, когда падает звезда, это к счастью. Дрекстон отлично знает, кому на грудь упадет его счастье.
Звезда? Люстра!
Качается люстра, подвешенная к небесам, летает над головой Джошуа Редмана: от мэра к шерифу, от шерифа к мэру. Добрых две сотни фунтов стали, латуни и стекла, сэр! Джош непроизвольно вжимает голову в плечи.
Над ним продолжается дуэль.
– Разумеется, шериф! Но убийства бывают разного рода. Вашего заместителя оскорбили и спровоцировали, когда он исполнял свои служебные обязанности. Если вам мало моих слов, собравшиеся здесь честные граждане Элмер-Крик могут их подтвердить.
Честные граждане могут. Честные граждане так могут, что протест шерифа тонет в народном гневе. Народ и власть едины, сэр! А если какой-то ленивый страж закона, жирный любитель яблочных пирогов…
– Мистер Редман предложил обойтись без оружия, – оркестр надрывается, мэр солирует. – Из чего – обратите внимание, шериф! – неопровержимо следует, что он и в мыслях не держал убивать мистера Росса! Замечу, что мистер Росс на полсотни фунтов тяжелее и на голову выше своего противника. Он первым нанес удар мистеру Редману. Как честный человек и добропорядочный гражданин, мистер Редман был вынужден защищаться.
– Майк его с ног сбил! – орут из толпы. – Мы думали, Малыш не поднимется!
– Совершенно верно! – подхватывает мистер Киркпатрик. – Вынужденная самооборона, шериф! Разве закон запрещает нам защищать свою жизнь и здоровье?
Солнце слепит честному человеку глаза. Добропорядочный гражданин сдвигает шляпу на лоб. Люстра замедляет движение.
– Но мертв Майк Росс, – шериф борется до последнего. – А Джошуа Редман жив!
– Вам бы хотелось, чтобы было наоборот?!
Хотелось, сэр, так хотелось, что спасу нет! Но признать это во всеуслышанье для шерифа – натуральное самоубийство.
– Я бы предпочел, чтобы в Элмер-Крик царило спокойствие!
– Полностью с вами согласен.
– Но раз уж есть труп, то убийцу следует арестовать до выяснения обстоятельств!
– Я вас понимаю. Вы хотите продемонстрировать нам, что закон один для всех – даже для вашего заместителя. Поэтому вы так усердствуете. Мы уже убедились, что у вас нет любимчиков. Теперь спросим у мистера Редмана: желал ли он смерти мистеру Россу?
С ответом Джош не медлит ни секунды:
– Нет, сэр! Иначе я бы просто застрелил его, и делу конец.
Мэр кивает. Мэр одобряет такой подход к делу.
А шериф не одобряет:
– Тогда почему он мертв?!
– Не знаю, сэр. Мы всего лишь помахали кулаками.
– Верно!
– Так и было!
– Малыш не виноват!
– И за это вы, шериф, намерены бросить мистера Редмана за решетку?
Люстра останавливается. Тает в поднебесье.
Исчезает.
Джош переводит дух. Шериф еще держится, но уже ясно: обошлось.
– До окончательного выяснения причины смерти Майкла Росса я прошу вас, мистер Редман, не покидать город.
– Слушаюсь, сэр.
– Кто-нибудь, отнесите тело к доктору! И вызовите коронера.
Четверо добровольцев уносят несчастного Росса.
– Могу ли я закончить свою работу? – бросает Джош в спину шерифу. – Я о наборе добровольцев, сэр.
Шериф оборачивается в дверях. Будь у Дрекстона вместо глаз револьверные дула, Джош уже превратился бы в решето.
– Заканчивай, – цедит Дрекстон сквозь зубы. – И побыстрее!
Когда шериф скрывается в конторе, Джош возвращается к столу, где его с невозмутимым видом ждет клерк. Цепляет на место звезду, застегивает пояс с револьверами.
– Так как насчет меня, сэр?
– Ты принят, Освальд. Мистер Даутфайр, включите МакИнтайра-младшего в список добровольцев.
– Спасибо, сэр!
– Не за что, парень. К полудню быть здесь верхом и при оружии.
– Есть, сэр!
– Следующий…

⁂

– Какого черта, приятель?! – беззвучно шепчет, нет, кричит Джош.
Тахтон молчит.
– Зачем ты его убил?!
Тахтон молчит.
– Я не хотел его убивать!
Тахтон молчит.
– Я бы и сам справился…
Тахтон молчит.
– Я не просил тебя о помощи! Как ты мог?! Влез в мое тело без разрешения… Без разрешения, черт тебя дери! Я тебе что, банк, куда ты вламываешься с винчестером?!
Джошуа Редман буравит взглядом своего ангела-хранителя. Очередной кандидат в добровольцы принимает это на свой счет, кашляет, умолкает, не закончив фразу. Кандидату страшно. После того, что случилось с Большим Майком, кому угодно будет страшно.
Тахтон молчит.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Дома у доктора Беннинга ее ждет труп.
Помимо трупа и доктора, как обычно пьяного в стельку, Рут ждет мужчина в костюме из серой шерсти и три мелких китайца. Все лица поворачиваются к мисс Шиммер, когда она входит – кроме лица трупа, разумеется.
– Кеннет Ходжес, – представляется серый. – Здешний коронер.
Китайцы что-то щебечут.
– Коронер, – с невыразимым презрением возглашает доктор Беннинг. – А ну иди сюда, вскрой мне покойничка!
Как и ожидалось, приглашение пропадает втуне. Судя по виду Ходжеса, он с минуты на минуту собирается упасть в обморок. Но, возможно, он всегда так выглядит.
– Коронер! – доктор все не может угомониться. – Коновал!
От него разит дешевым виски.
– Знаю я твои заключения! «Скончался от револьверной раны. Каким образом, не известно, потому что никто не стрелял». И за каждое такое, прости Господи, освидетельствование тебе, бездельнику, платят от девяти до тридцати восьми долларов! Куда катится эта страна?!
Китайцы согласно чирикают.
– Плати мне город столько, сколько тебе, я бы всех вскрыл, выпотрошил и зашил серебряной иголкой! Всех и каждого! Вдоль и поперек!
Коронер скупо улыбается:
– Вот поэтому платят не вам, а мне. Боятся, что вскроете.
У доктора Беннинга Рут остановилась, следуя рекомендациям покойного дяди Тома. Когда Томас Эллиот Шиммер ездил один, он, посещая Элмер-Крик, всегда останавливался у Беннинга – в той комнате, где доктор держал лежачих пациентов, выхаживая их при помощи постельного режима, душеспасительных бесед и самогона. Дяде Тому, несмотря на медвежье дядино здоровье, эта метода тоже подходила как нельзя лучше. Постой у Беннинга обходился дешевле всего, а спиртное стоило сущие пустяки, особенно та дрянь, которую Беннинг предпочитал самым дорогим сортам «Pepper Distillery».
Дядя оказался прав. Болтовня доктора Рут не смущала, даже забавляла. А стряпня Дороти была на диво хороша.
Когда доктор состарился так, что перестал справляться с домашним хозяйством, а Дороти – так, что обязанности шлюхи в салуне стали ей невмоготу, доктор забрал ее из салуна, выкупив у хозяина заведения – и то ли женился на ней, то ли забыл это сделать. В любом случае, он не прогадал: из Дороти вышла замечательная экономка. Возможно, она удовлетворяла и другие потребности доктора, какими бы мизерными они ни были, но этот щекотливый момент не интересовал Рут.
– Если закон требует, – напыщенно произносит коронер, – чтобы я выступил свидетелем, я всегда останусь человеком науки. В мои задачи не входит отомстить за жертву, спасти невиновного или уничтожить виновного. Моя задача состоит исключительно в том, чтобы дать заключение в рамках моих научных знаний.
Видно, что слова не его. Ходжес, вне сомнений, заучил их, чтобы щеголять отменным монологом.
– В рамках?
Лысый как колено доктор Беннинг промакивает лысину платком. Это занимает некоторое время. Кажется, докторская плешь потеет за весь организм.
– В рамках твоих научных знаний? Какие у тебя рамки, гробовщик? От стенки до стенки, и крышка сверху?!
– Да, гробовщик, – чопорно соглашается Ходжес. – Если быть точным, владелец похоронного бюро. И поскольку я человек высокой душевной культуры, то я не стану рассказывать, скольких бедняг я похоронил после вашего, мистер Беннинг, извиняюсь, лечения.
– Вот и нес бы покойника не ко мне, а к этому шарлатану Стрэтчу! Что, съел? Услуги Стрэтча тебе не по карману, вот и прешься к старику Беннингу! А я добрый, я и за семь долларов сделаю…
– За шесть, – уточняет коронер. – Не ловчите, доктор.
Дальше Рут не слушает.
Подойдя к столу, она встает над трупом. Голый, бесстыдно открытый для всеобщего обозрения, перед ней лежит верзила, которого помощник шерифа Редман забил до смерти на городской площади. Труп не успел окоченеть, кожа сохранила естественный цвет. Синяки, отмечает Рут. От таких синяков не умрет и ребенок.
– Причина смерти? – вслух интересуется она.
– Полагаю, – откликается доктор, – его хватил удар. Точнее скажу после вскрытия.
Ходжес перхает, что означает смех.
– Хватил удар? Точнейший диагноз, Беннинг! И за это шесть долларов?!
Щебет китайцев усиливается.
– Почему здесь находятся посторонние? – коронер делает вид, что только сейчас обнаружил китайцев рядом с собой. – Что они делают?
– Помогают мне, – отмахивается доктор. Приступать к вскрытию Беннинг и не думает, зато не забывает допить початый стаканчик. – Временами я обращаюсь к ним за советом. Это семейство Ли, они держат бакалею на Уилтон-стрит и харчевню в Шанхае…
Шанхаем в Элмер-Крик зовут отдельный китайский квартал на восточной окраине. По большей части там живут азиаты, работающие на строительстве железной дороги.
– Они возят обеды прямо на стройку. Дайте им жестянку червей, стаю саранчи, дохлую лягушку и гремучую змею – и они состряпают обед из трех блюд на целый взвод узкоглазых. А если еще и риса подкинете, так они вам роту накормят.
Китайцы расцветают улыбками.
Семейство Ли состоит не из трех мужчин, как сперва решила Рут. Самый мелкий, можно сказать, миниатюрный из «шанхайцев» при ближайшем рассмотрении оказывается миссис Ли – китаянкой средних лет, одетой на мужской манер: длинная блуза и шаровары. Второй, с выбритым лбом и черной, как вороново крыло, косой до пояса, по всей видимости, ее муж-бакалейщик. Кем приходится ему горбатый старик в длиннополом халате – отцом, тестем или дядей – можно только гадать.
Миссис Ли тоже подходит к столу. Указывая на труп тоненьким пальчиком, она что-то мяукает, играет бровями, корчит уморительные гримасы.
– В чем дело? – интересуется коронер. – Чего она хочет?
Рут приглядывается внимательней. Палец китаянки по очереди отмечает все синяки на теле покойника.
– Мой жена говорить, – оказывается, мистер Ли владеет английским, – от сих ран не умирать. Есть рана, какую не замечай. Пустячина, пф-ф-фе! Идти домой, пей-ешь, там и умирай.
Коронер хмурит брови:
– В смысле, есть повреждения, от которых умираешь не сразу?
Рут не успевает заметить, когда миссис Ли повернулась к ней. Крохотный кулачок, метнувшись к плечу Рут, щелкает вплотную к ключице – и отдергивается обратно, словно змея, завершившая атаку.
– Жила лежать на ключица, – переводит мистер Ли, как если бы движение жены было целой речью. – Твердая кулак, твердая кость. Бей, в жиле стать комок. Кровь-комок, да? Заку…
– Закупорка?
– Да, закупор. Идти домой, идти время, потом умирать. Не знать, от чего.
– Это такие раны? На убитом, да?
– Нет. Совсем нет.
– Аптека у них тоже превосходная, – невпопад замечает доктор Беннинг. – Дайте им пучок бизоньей травы и лапку кузнечика…
– Знаю, – коронер медленно багровеет от гнева. – И они сделают из этого ведро слабительного! Если речь идет не о повреждениях Росса, какого черта она тут распинается? Голову нам морочит, да?!
Мистер Ли остается спокоен:
– Бить люди. Люди бить по-разному. Так, эдак. Здесь не так, не эдак. Здесь бить демон Мо-Гуй. Отбить удачу, десять лет жизни один удар. Демон уметь бить так. Резать мертвяк не поможет. Доктор ничего не узнать.
Хрипло каркает старик.
– Досточтимый Ван подтверждать, – уведомляет муж китаянки. – Голова давать наотрез. Демон Мо-Гуй. Ничего не узнать, ничего.
Доктор Беннинг промакивает лысину:
– Отлично! Я им верю, Ходжес. Вскрытие отменяется, давайте шесть долларов.
– Что я напишу в заключении? – с сарказмом осведомляется коронер. – Убит невидимым демоном при невыясненных обстоятельствах? Мистер Мо-Гуй приговаривается к смертной казни через повешенье? А также его сообщник мистер Не-Могуй?
– Не мелите чушь! Вы напишете, что побои, причиненные Майклу Россу Джошуа Редманом, не могли повлечь за собой смертельного исхода. Росса хватил удар по причине пьянства, – доктор самодовольно выпячивает грудь, – и невоздержанного образа жизни. Зачинщик Росс, Редман защищался. Подпись, печать, гонорар. Такой вариант вас устраивает?
Нельзя сказать, что Ходжес долго колеблется. Отойдя к подоконнику, куда переставили письменные принадлежности, чтобы освободить место для покойника, он быстро начинает скрипеть пером.
Китаянка что-то мяукает в адрес Рут.
– Мой жена извиняться, – переводит мистер Ли. – Она не хотеть бить вас, мэм. Она хотеть показать. Она не должен быть так делать. Нижайше прощаемся.
Вся троица отвешивает Рут по внушительному поклону.
– Не стоит, – заверяет их Рут. – Я не в обиде.
Она сама не знает, что толкнуло ее на совершенно безумный поступок. Прежде чем уйти в комнату, выделенную ей для постоя, Рут еще раз глядит на труп. Возможно, поводом служит воспоминание об отчиме – сгустке кипящей белизны, каким был Пирс у реки, в мертвой хватке индейцев. А может, ей вспоминается Джошуа Редман – сгусток белизны в салуне.
Так или иначе, она это делает.

Часть третья
Револьвер и губная гармошка

Глава одиннадцатая

Все ангелы рая. – Резня над резней. – Хромая корова. – Две дюжины стрел. – Нефтяники под защитой. – Бледный всадник на сивом коне. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Взгляд шансфайтера. Талант шансфайтера.
Ни один шансфайтер в мире, пожалуй, не смотрел на мертвеца так, словно решил пальнуть в него из шансера. Бессмысленное дело, еще бессмысленней, чем стрельба по «призрачным друзьям»; пустая трата времени и патронов. Я первая, думает Рут, кто решился на это. Точно, первая. Где еще сыщется такая придурочная мисс, как я?
Разметка покойного на уязвимые и неуязвимые зоны выглядит такой же, как у живого. За одним исключением: она блеклая, еле заметная глазу. И она продолжает бледнеть, уходя в синеватый отлив, словно кожа трупа. Час, другой, и разметка вовсе исчезнет, станет воспоминанием, эхом, отголоском.
Но сейчас она еще существует.
Свет и тьма. Песок и пепел, роза и пурпур, вечер и ночь. Намеки на все перечисленное. Рут мысленно накладывает созвездие синяков и ушибов на разметку, словно на карту звездного неба, тускнеющую с рассветом. Вывод напрашивается сам собой. Он не нравится Рут; он так ей не нравится, что она подносит ладонь ко рту, с трудом удерживаясь от крика.
От таких побоев человек не должен был умереть.
Нет, должен.
«Здесь бить демон Мо-Гуй. Отбить удачу, десять лет жизни один удар. Демон уметь бить так.» 
Несчастного Майкла Росса бил шансфайтер. Рут впервые слышит о шансфайтере, который орудовал бы не восковыми пулями, а кулаками. Но мало ли о чем она слышит впервые?! Несчастье. Большое несчастье. Несчастный случай. Цепочка пятен: «черная полоса». Стрелок отправил бы Росса к праотцам со второго выстрела; верней, сочетанием первого и третьего. Никакой «черной полосы» не понадобилось бы. Несчастье и несчастный случай: оба в яблочко, кучно, без разброса. Росс умер бы от разрыва сердца, ударился бы виском о край телеги; кто-то из зрителей случайно пальнул бы в воздух от восторга – пуля угодила бы в стальной кронштейн балкона, срикошетила и пробила бы шею Большому Майку.
Большое несчастье и «черную полосу» добавили для верности; чтобы у жертвы не было и шанса. Слетись все ангелы из рая, встань стеной на защиту – нет, ни тени шанса. Ну, или следует допустить, что кулак не равноценен выстрелу. Там, где хватит двух пуль из воска, потребуется семь-восемь тычков и пинков. Занимательная, черт бы ее побрал, арифметика.
Шансфайтер-рукопашник? Мистер Редман, кто вы такой?!
Кем бы ни был помощник шерифа, он нравится Рут все меньше. Если учесть, что он с самого начала не нравился мисс Шиммер ни на вот столечко (Рут отмеряет кончик ногтя ), то сейчас уровень доброжелательности по отношению к Джошуа Редману ушел в отрицательные величины.
– Значит, демон? – вслух спрашивает Рут.
Никто ее не слышит, кроме старика-китайца. Горбун прижимает подбородок к впалой груди, точно горб его налился свинцом. Блестит глазками исподлобья; кивает, как если бы понимал английский.
Что-то пищит на воробьином языке.
– Резня, – переводит китаец-бакалейщик. – Резня над резня.
– Что?!
Чирикает воробышек, посвистывает.
– Мо-Гуй приходить там, где резня. Черный ход, он выбираться наружу.
– Сюда? К нам?
– Да, мэм. Если резня над резня, новый поверх старый, давний… Еще лучше. Черный ход шире, больше. Мо-Гуй искать такой ход. Если нашел, вышел – делать здесь новый ход. Для жена, дети, друг. Пусть тоже приходить, спасаться, одеваться.
– Одеваться?
Этот вопрос китаец игнорирует.
– Черный ход, – повторяет он. – Для себя. Жена, дети, друг. Пусть тоже. Бедный, мертвый, несчастный Мо-Гуй! Любить семья, страдать, спасать.
Рут всегда полагала себя человеком с воображением. Но представить мертвого, бедного, несчастного демона, прекрасного семьянина, который хочет спастись и одеться… Этот парадокс ей не по зубам. Вместо демона воображение подбрасывает мисс Шиммер воспоминание о кошмаре, навеянном индейским табачком. Горит усадьба, к выходу не прорваться. Дверь черного хода заколочена крест-накрест. Папа, мама, дядя Том, тетя Мэг, Бенджамен Пирс – все они снаружи, за этой дверью. Надо открыть, чтобы они вошли в дом, в пожар. Как только они войдут – все спасутся, найдут убежище.
«Несчастье – обратная сторона счастья. Здесь должно гореть и плавиться, чтобы там сверкнула удача…» 
И эхом – слова китайца:
«Мо-Гуй приходить там, где резня. Черный ход, он выбираться наружу. Если резня над резня, новый поверх старый, давний… Еще лучше. Если нашел, вышел – делать здесь новый ход. Для жена, дети, друг…» 
– Резня над резней, – повторяет Рут. – Новая поверх старой.

⁂

Она повторит эти слова еще раз, когда все, кроме доктора Беннинга, уйдут. Труп тоже унесут к этому времени. Коронер вызовет подмогу: ему с китайцами не поднять тело Большого Майка, даже и пробовать глупо. Захватив кухню в единоличное пользование, Рут будет жарить яичницу с беконом, а доктор встанет в дверях, опершись о косяк, и продолжит пить, закусывая запахом скворчащего сала.
– Резня над резней. Новая поверх старой?
Доктор хрипит, перхает. Смеется:
– Нефтепромысел Сазерлендов! Если кому-то нужна новая резня поверх старой… Клянусь остатками моей печени, лучшего места в окру́ге не найти! За новой, как я вижу, дело не станет. Все к тому идет, мэм. Бежит, катится! Что же до старой… Вы слыхали про Гратта́ново побоище?
– Нет, док.
– Четверть века, мэм! Двадцать пять лет, как один день. Сазерленды слишком молоды, чтобы помнить такие вещи, в отличие от вашего покорного слуги. Я был тогда молодым и красивым. Верите? Правильно, я уже и сам в это не верю. Хорошо, скажу иначе: невзрачный и не то чтобы очень молодой, я был армейским врачом в форте Ларами. Лейтенант Флеминг, мир его праху, ценил мои знания, да-с! Если бы не эта чертова корова…

2
Гратта́ново побоище

Троянскую войну развязала Елена Прекрасная. Граттаново побоище – хромая корова. Обоз мормонов двигался в Юту по Орегонской тропе. Каждый человек в обозе – мужчина, женщина или ребенок – молился Господу, прося о разном. Но в первую очередь люди умоляли небеса избавить их от гнева краснокожих дьяволов. Для такой просьбы имелись все резоны – у реки Норт-Платт в те дни собралось три тысячи индейцев племенного союза лакота. Они ждали подвоза товаров, назначенных им правительством в компенсацию за разрешение строительства дорог и фортов на индейских землях.
Три тысячи, сэр!
Товары задерживались, индейцы голодали.
А тут на тебе! – корова. Видя, что скотина отстала от обоза, хозяин коровы хотел было задержаться, подстегнуть охромевшее животное, да побоялся. Уже издалека он увидел, как к его движимому парнокопытному имуществу скачет молодой индеец в раскраске племени миннеконжу. Грянул выстрел, имущество из движимого превратилось в натуральную недвижимость, а там и в мясную похлебку для соплеменников удачливого охотника.
Вопреки завету прощать обидчиков, мормон оказался злопамятным. Когда обоз прибыл в форт Ларами, он явился к лейтенанту Флемингу и пожаловался на обиду, нанесенную ему проклятыми безбожниками. Гибель коровы в его изложении превратилась в трагедию, достойную пера Шекспира. К счастью, лейтенант Флеминг мыслил здраво и не стал торопиться с возмездием.
Война из-за двух рогов и четырех копыт?
Лейтенант оказался прав. К вечеру в форт прибыл Нападающий Медведь, верховный вождь лакота. Он предлагал за корову любую лошадь из своего табуна, на выбор. Флеминг готов был согласиться, но упрямый мормон требовал суда над убийцей коровы. Сперва арест и суд, сэр, а уже потом, когда закон восторжествует – лошадь и чувство глубокого удовлетворения.
– Кто поедет к лакота? – спросил Флеминг.
Вызвался молодой офицер Джон Граттан. Выпускник Военной Академии, он жаждал славы, а также мечтал продвинуться по службе как можно быстрее. Взяв три десятка добровольцев, две горных гаубицы и метиса Огюста Люсьена в качестве переводчика, Граттан выступил к лагерю индейцев.
Как уже было сказано, Граттан жаждал славы. Люсьен же пил без просыпу и драл глотку, проклиная мерзких трусливых воров, под которыми подразумевал лакота. В сочетании это стало гремучей смесью. А где порох, там и взрыв.
– Лошадь, – предложил Нападающий Медведь. – Вот.
– Убийцу, – потребовал Граттан. – Немедленно!
Еще в форте, уговаривая начальство отправить его в поход, он называл убийцу коровы просто убийцей. Так Граттану нравилось больше. Лейтенант тогда не обратил внимания на эту причуду, а зря.
– Плен? – Высокий Лоб, убийца коровы, вышел вперед. – Ни за что.
– Чего ты хочешь? – спросил у него вождь.
– Уйдите, – велел Высокий Лоб. – Уйдите вверх по реке. Оставьте меня с бледнолицыми. Я погибну как воин, в схватке. Племя не разделит мою вину. В форте Ларами был подписан мирный договор, вас не тронут.
– Ворюга! – заорал переводчик Люсьен, размахивая револьвером. – Тупой дикарь! Все вы здесь тупые дикари!
Напоминание о мирном договоре взбесило метиса. Он и в трезвом-то виде считал, что краснокожих чертей необходимо штыками загнать в пустыню без всяких послаблений, а после бутылки виски его не удовлетворяла и пустыня. Айова по матери, Люсьен старался быть белым человеком вдвое больше, чем его француз-отец. Даже жена-сиу и две дочери не примиряли метиса с бедой его происхождения.
– Бабы! Мы сожрем вашу печень сырой! Офицер, и вы стерпите это?
Граттан не стерпел.
– Огонь! – скомандовал он.
Пехота открыла огонь. Затем последовал залп из пушек.
Упали раненые, в том числе и Нападающий Медведь. Ответом послужила туча стрел. Граттан погиб одним из первых. Тело его пронзили двадцать четыре стрелы, одна попала в голову. Добровольцы закрепились на холме, но не выдержали и получаса боя. Все они полегли до единого, кроме Джона Кадди, спрятавшегося в кустах. Впрочем, Кадди скончался от ран через несколько дней.
Разгоряченные битвой индейцы хотели напасть на форт, но передумали. Вместо этого они разграбили торговый склад «Домов Гратиота» и почтовую станцию «Макгроу-энд-Риверсайд», уведя более трех десятков лошадей и мулов. В воздухе пахло большой войной.
Про корову давно забыли.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Куда с куревом?!
– Вон отсюда, бездельник!
– Пожар устроишь – живьем тебя спалю!
Эдгар Паттерсон при исполнении. Эдгар Паттерсон служит городу. С Эдгаром Паттерсоном еще четырнадцать добровольцев и доблестный заместитель шерифа, способный кулаком убить быка. У Эдгара Паттерсона револьвер в кобуре и дробовик за плечом.
И последнее: в зубах у Эдгара Паттерсона дымится самокрутка.
Навстречу ему поднимаются черти, как есть черти, сэр! Злые, все в нефти, мазуте и саже. Только рогов с хвостами не хватает. Это Джек Сазерленд и двое работников. Они чинят обгорелый насос, и настроение у них – хуже некуда.
– Ковыряетесь в своем дерьме? – Паттерсон не остается в долгу. – Вот и ковыряйтесь!
Эдгар Паттерсон хорошо известен всем в Элмер-Крик. Чем? Истинно христианским смирением, сэр, и ангельским всепрощением. Ради ближнего он способен на все – например, сдать чуток назад, делая вид, что и так намеревался обойти закопченную железяку.
– Эй, Малыш! Где ты набрал этих кретинов?
– Остынь, Эйб.
– Нет, где ты их набрал? В приюте для умалишенных?!
– Ваши тоже окурками швырялись. Помнишь?
Миролюбие дается Джошу с трудом. Миролюбие и Сазерленды? Это как доктор Беннинг и трезвый образ жизни!
– Эй, парни! Я вам что сказал?!
– А что ты нам сказал?
– Курить – в ста ярдах от ближайшей нефтяной лужи! Окурки затаптывать. И за ветром следить. Паттерсон, тебя это тоже касается!
Бранясь сквозь зубы, Паттерсон нога за ногу бредет прочь от насоса. Доброволец окутан облаками дыма, словно бродячий вулкан. Некоторое время Джош наблюдает, как четверка работников тянет к насосу новые тросы. Блестящие масляные змеи выползают из прорезей в дощатой стене хибары. Там установлена паровая машина. Хибара стоит на отшибе, машина не пострадала, но с ней все равно возится механик Тедди: отлаживает, регулирует.
Из хибары доносится глухой лязг.
Вспомнив Кузнеца из сна, Джош мотает головой. Гонит непрошеное воспоминание, как лошадь – докучливого слепня. Куда приятней думать о хорошем! Заключение, выданное коронером, полностью обелило Джошуа Редмана в глазах закона. Смерть Майкла Росса не явилась результатом побоев. Большого Майка хватила обычная кондрашка. Отличное заключение, сэр! Лучшего и желать нельзя. Вы удовлетворены, шериф? Дрекстон, разумеется, удовлетворен не был. Но с коронером и доктором Беннингом, подкрепленными с тыла тремя десятками свидетелей, включая такую тяжелую артиллерию, как мэр города – с этим воинством он ничего поделать не мог.
Возглавить охрану нефтепромысла? Есть, сэр! С удовольствием, сэр! Работа – не бей лежачего. Между нами, Джошуа Редман заслужил денек-другой отдыха. Индейцы? Не смешите, сэр! Плевать они хотели на ваш промысел. Бандиты? Банда в окру́ге имелась, завелась по весне. Что за округа без банды, даже неприлично! В город не совались, опасались: то переселенцев ограбят, то на ферму за дармовым харчем наведаются. Никого пока не убили, но грозились – когда на фермах отпор давали. Но на кой бандитам нефть? Им деньги нужны, золото, еда, виски…
Короче, Джош рассчитывал беззаботно провести у Сазерлендов время – и просчитался.
Нефтяники заняты делом. Чинят, латают, расчищают завалы головешек, возводят новые времянки. Стук молотков, вжиканье ножовок, скрежет железа. А кто это у нас бездельничает? Ах, да это же героический отряд самообороны из Элмер-Крик! Живая легенда Дикого Запада! А что переполняет честных работяг при виде бездельников? Раздражение, которое встает поперек горла – дело естественное и взрывоопасное. А что делают бездельники при виде работяг? Совершенно верно, подшучивают и подкалывают, не стесняясь в выражениях.
Теперь примем во внимание, что и работяги, и бездельники вооружены до зубов…
Окурок? Да тут здоровенный фитиль горит, сэр!
Джош окидывает взглядом своих бойцов. Паттерсон убрел прочь от насоса и нефтяных луж, остальные расположились по краям котлована. Кое-кто уже режется в карты. Лишь Освальд МакИнтайр-младший, честный и старательный по младости лет, объезжает территорию на мышастом Чемпионе. Время от времени парень встает на стременах и оглядывает даль из-под руки.
С таким дозорным сам черт не страшен. Лишь бы палить не начал почем зря. Ха! А что это Хью Сазерленд удумал?
Похоже, Хью перестала устраивать времянка из занозистых досок – и он решил возвести себе индейский вигвам. Все честь по чести: воткнул в землю кру́гом десяток гибких стволиков, связал концы веревкой – каркас-купол готов. Сейчас Хью деловито натягивает на каркас бизоньи шкуры. Где и разжился? Бизонов в Осмаке по большей части выбили. Шкуры еще можно купить у индейцев и охотников, но Хью не тот человек, который платит за товар.
– Знатно у тебя выходит, Хью, – рядом останавливается Джереми Стокс. – Ты, главное, сверху хвост койота прицепи.
Хью заглатывает наживку:
– Зачем?
– Краснокожие за своего примут! Скажешь: так и так, я из рода Облезлого Койота…
– А ну, прекратить!
В последний момент Джошуа успевает вклиниться между мужчинами. И чуть не получает по физиономии вместо Стокса.
– Хью, остынь!
– Да я его…
– Джереми, хочешь зубы сохранить? Следи за языком, понял!
– Уже и пошутить нельзя…
– Видишь, Хью не в настроении.
– Это ты верно сказал, Малыш. Мы все тут не в настроении…
Это Макс, старший из Сазерлендов. В руках у Макса – старая кавалерийская сабля. Он на ходу драит клинок потертой суконкой.
– Где ты откопал этот хлам?
– Здесь, Малыш! Когда мы промысел закладывали, много добра отрыли. Пуговицы от мундиров. Ремни, пряжки. Черепа. Кости. Наконечники от стрел. Парочка ржавых мушкетов. Монеты. Саблю я себе оставил. Хорошая штука! Сколько в земле пролежала, а не сгнила!
– А сколько пролежала?
Макс пожимает плечами:
– Лет тридцать или около того. Думаю, со времен Граттанова побоища. Может, самого Джона Граттана сабелька. И пожар пережила, красавица. Целехонька! Отчистим, заблестит…
Суконка возобновляет движение по клинку.
– Ты, Малыш, хороший парень. Я на тебя зуб не точу. А за лоботрясами своими приглядывай. Мои ребята нынче злые, ясно? Если что не так, могут и ребра кое-кому пересчитать.
– За твоими тоже глаз да глаз нужен. Мне мордобой ни к чему. Мы вас охранять приехали, а не драться. Ты своим за работу платишь, город моим – за охрану.
– Охра-а-ана, – издевательски тянет Макс. – Ну, все, теперь засну спокойно. За пригоршню долларов меня от самого дьявола защитят! Ура мистеру Киркпатрику!
Это да, отмечает Джош. Фредерик Киркпатрик – не тот человек, который станет бросать деньги на ветер! В открытое нападение индейцев Джош не верит. Верит ли в это Макс? Напомнить ему, что ли, как его братья дружно орали: «Это краснокожие! Точно, краснокожие! Пусть только сунутся!»?
Открыть рот Джош не успевает. Над котлованом разносится звонкий голос МакИнтайра-младшего:
– Сэр! Трое верховых, сэр!

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Он едет по Мэйн-стрит – бледный всадник на сивом коне.
Рут следит за ним с веранды Гранд-отеля. Перед ней с Пирсом только что поставили напитки: отчиму – пиво, Рут – кофе. С кухни несется одуряющий запах: там жарят рыбу. Рот полон слюны. Еду скоро подадут: свежую форель, сбрызнутую лимонным соком.
Заказ сделал Пирс. Рут не возражала.
Она удивлена своей покладистостью. Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его! Она даже не стала перечить отчиму, когда тот начал сыпать проклятиями. Молчала, смотрела поверх перил. Молчит и сейчас, вдыхает кофейный аромат. Глядит на всадника, который минутой раньше въехал в город. Что ей в этом всаднике? Сейчас он скроется за домами – или свернет на Ривер-роуд, и тогда Рут не потеряет его из виду.
Надо же чем-то занять себя? Пусть будет всадник. Все лучше, чем грызть ногти. Дурная привычка приводила маму в бешенство. Отец, напротив, относился к этому снисходительно. Дядя Том сам грыз, бывало.
Рут, милочка, о чем ты думаешь?!
Ночью ей снились китайцы. Расположившись внутри бумажного фонаря, сделанного в виде двухэтажной усадьбы, семейство Ли музицировало. Бакалейщик с женой играли на рояле Шопена в четыре руки. Рут точно знала, что это Шопен, хотя Шопен никогда не писал регтаймы. Горбатый тесть – Рут уже выяснила у доктора Беннинга, что старик является отцом миссис Ли – солировал на банджо. В обычной жизни занятия такого рода вряд ли были свойственны китайцам, но сон есть сон. Рут слушала, принимая все как должное. Четвертым в этом азиатском квартете был демон Мо-Гуй – слепец, похожий на тапера из «Белой лошади». Виртуоз, он водил смычком по струнам виолончели. Когда Рут поняла, что корпусом виолончели служит живая женщина без рук и ног, а струнами – набухшие от крови вены, Шопен превратился в какофонию.
Проснулась Рут с головной болью.
– Безответственность! Скажу больше, преступная халатность…
Отчим бушует. Судя по убитому виду Красавчика Дэйва – хрупкий слоняется по улице туда-сюда – Красавчику уже досталось на орехи. Похоже, Дэйв уволен, но еще не до конца поверил в это. Стрелок с такими рекомендациями, какие Пирс даст своей безответственной – преступно халатной! – охране, может забыть про выгодные контракты.
Зря я вообще согласилась, вздыхает Рут.
Ей-богу, зря.
– Миг промедления мог стоить мне жизни! Уверен, они собирались меня пытать! Краснокожие славятся своими ужасными пытками! Хорошо, родственные узы для тебя ничего не значат. Хорошо! Но обязанности, определенные договором с работодателем?!
Приносят рыбу. Рут отламывает плавничок, сует в рот. Родственные узы, думает она. Моя беда, мой крест. Не будь ты вторым мужем моей матери, ты бы просто разорвал контракт, и все. Мне бы не пришлось выслушивать твои бездарные монологи. А так я получу сполна: и монолог, и разорванный контракт. Надеюсь, второе утешит меня после первого?
Она чувствует себя виноватой. Иначе давно встала бы и ушла.
– Есть люди, для которых это – дело чести. К сожалению, ты не входишь в их число…
Всадник сворачивает на Ривер-роуд. Подъезжает к Гранд-Отелю, спешивается, захлестывает повод вокруг столба. Столб безуспешно притворяется колонной – у владельца гостиницы большие запросы и скверный вкус. Когда всадник делает шаг к перилам, за которыми расположились Пирс и Рут, становится ясно, что он действительно очень бледен. Это, должно быть, от природы. В остальном всадник напоминает ремень из дубленой кожи.
Очень длинный ремень. Футов шесть, если не больше.
– Прошу прощения, мэм. Прошу прощения, сэр. Вы позволите задать вам один вопрос?
Пирс привстает:
– Разумеется, ваше преподобие. Не хотите ли присесть?
– Спасибо, я постою.
Монологи отчима сыграли с Рут дурную шутку. Отрешившись от их назойливого жужжания, она не сразу замечает то, что первым бросилось Пирсу в глаза – черная рубашка и белый воротничок проповедника. В остальном всадник одет так же, как и сама Рут. Даже пыльник вышел из той же портняжной мастерской. Даже грязь и пятна на пыльнике.
Даже две кобуры с кольтами. Только висят иначе.
– Скажите, этот отель заслуживает похвалы?
– Да, ваше преподобие.
– Цены разумные?
– Не скажу, что здесь низкие цены. Но белье чистое и клопов нет.
Проповедник смотрит на Пирса и только на Пирса. Рут он игнорирует. Опасается женщин? Считает их сосудом греха? За спиной проповедника маячит Красавчик Дэйв. Подбирается, словно волк перед прыжком, кладет руку на револьвер. Какая опасность может грозить Пирсу в присутствии этого человека? Средь бела дня, в центре города? Но Красавчик из кожи вон лезет, стараясь продемонстрировать бывшему нанимателю свою бдительность и преданность.
Разорванный контракт может быть восстановлен, не так ли?
– Клопов, значит, нет?
– Ни в малейшей степени, ваше преподобие.
– Вы уверены, сэр?
– Проверил на собственном опыте.
– Тогда я отрину всяческие сомнения. Это место подходит для усталого путника.
Усталость требует отдыха, но проповедник не спешит уйти. Он роется в кармане пыльника, достает «оловянный сэндвич» – губную гармошку «Hohner». Подносит ко рту, о чем-то размышляет. Когда бледный всадник начинает играть, Рут узнает музыку.
Псалом двадцатый, кто бы мог подумать?
«Ты дал ему то, чего желало сердце его, – гнусаво поет гармоника, – и прошения уст его не отринул…»
Пирс кивает:
– Ибо Ты встретил его благословениями. Браво, ваше преподобие! Если вы захотите прочесть проповедь в здешней церкви, я обязательно приду. Не знаю, правда, согласится ли на это преподобный Элайджа. Будем надеяться на его благоразумие и любовь к ближнему.
– Будем надеяться, – кивает проповедник. – На благоразумие и любовь. Ибо мы тоже встречаем братьев своих благословениями.
Он не отрывает взгляда от Пирса. Взгляд этот знаком Рут. Так смотрят шансфайтеры, подыскивая цель для выстрела. Что у него в кобурах? Когда Рут понимает, чему явилась свидетельницей, у нее холодеют руки.
Два кольта проповедника – два шансера. Патроны, которыми заряжены эти шансеры, неизвестны мисс Шиммер. В лавках Зинника она никогда не встречала такого товара.
«Был у меня приятель, свихнулся на этом деле, – голос дяди Тома звучит с глухой хрипотцой. Так и полагается звучать голосам с того света. – Ездил с парой шансеров, стрелял по призракам чёрти чем, с двух рук. Патроны сам себе делал, казенными брезговал. Псалмы играл на губной гармошке. Давно его не видел, может, по сей день ездит, если не сослали на остров Блэквелла…»
– Простите, преподобный! Вам не довелось бывать на острове Блэквелла?
Вопрос застает всадника врасплох.
– Бывал, мэм. И замечу, это не место для леди.
Цель достигнута: взгляд отрывается от Пирса, упирается в Рут:
– Мы знакомы? Извините, не припомню.
– Нет, мы не знакомы. Возможно, вы знали моего дядю. Томас Эллиот Шиммер, помните такого?
– Томми-Шутник? Ну конечно… На вас его пыльник, мэм.
– У вас зоркий глаз. Подарок дяди, память. Кстати, эти револьверы – тоже его подарок.
– Если так, мэм, я не сомневаюсь, что вы умеете ими пользоваться. Что Томми, жив?
– К сожалению, нет.
– Кто его застрелил?
– Пневмония. Эта стерва бьет без промаха.
«Если я пойду долиной смертной тени, – поет гармоника, – не убоюсь зла, потому что Ты со мной…»
– Жаль, очень жаль, – проповедник прячет инструмент в карман. Кончиками пальцев трогает край шляпы: – Всего доброго, мэм. Всех благ, сэр. С вашего позволения, я пойду. Иначе, боюсь, на мою долю не останется свободных комнат. Так говорите, клопов здесь нет?
Он скрывается в отеле. Минута, другая, и на улицу выбегает мальчишка. Отвязывает коня проповедника, уводит в конюшню. Можно быть уверенным, что свободная комната нашлась.
– Так о чем это я? – спрашивает Пирс.
Вид у отчима потерянный. Взяв кружку двумя руками, Пирс выпивает все пиво в один присест. Вытирает губы рукавом, громко отрыгивает. Для прежнего Бенджамена Пирса это все равно что опростаться прилюдно на городской площади.
– О безответственности, – напоминает Красачик Дэйв. Он стоит у самых перил, целиком готовый к услугам. – О нашей преступной халатности.
– О людях чести, – присоединяется Рут. – Мы, как выяснилось, не входим в их число.
Пирс отмахивается:
– Это чепуха. Это все дырявого цента не стоит. Рут, дитя мое, сегодня ты переезжаешь в отель. Комната рядом с моей, столуешься в ресторане. Все расходы за мой счет. Наши комнаты рядом, поняла? Когда я у себя, прислушивайся. Мало ли кто ходит по коридору?
– Я остановилась у Беннинга, – напоминает Рут.
– У этого пьяницы? В его помойке?! Это отвратительно, я не могу этого позволить. Сегодня же ты переезжаешь в отель. Я задержусь в Элмер-Крик, у меня дела. Я хочу, чтобы ты меня сопровождала. Я настаиваю! Дэйв, ты тоже далеко не отходи. Скажи Арчибальду, пусть будет начеку. Возможно, я займусь скупкой искр у китайцев. Уверен, там есть чем поживиться…
– Да, сэр! – Дэйв сияет. – Не беспокойтесь, сэр!
Рыба Пирса стынет. У отчима пропал аппетит.

Глава двенадцатая

Гость из угольной дыры. – Тугой узел. – Бакалея семьи Ли. – Девять чашек. – Погибель начинается снизу. – Самозванец. – Кусок чертова дерьма. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Это Джефферсон. С ним еще двое.
– Который Джефферсон? С фермы над рекой?
– Нет, из Коул-Хоул. Владелец шахты.
– На кой черт он из своей Дыры вылез?
– Твоей дырой интересуется!
– Уголька нарубить желает!
– Заткнитесь, лоботрясы! Сейчас все узнаем.
И правда: с чего бы Вильяму Джефферсону, владельцу угольной шахты, заявляться на нефтяной промысел братьев Сазерленд? Нельзя сказать, что этот вопрос так уж сильно тревожит Джошуа Редмана. Мало ли какие дела у Джефферсона с Сазерлендами? Но все же любопытно, сэр!
Тем паче, сами братья в недоумении.
Добровольцы успели вернуться к своим делам, вернее, к прерванному безделью. Нефтяники тоже вернулись – к работе. Один юный Освальд кипит от разочарования. Надежды рухнули: индейцев или бандитов сам бог велел доблестно перестрелять и выйти в герои! А тут какой-то угольщик…
– Освальд!
– Да, сэр!
– У тебя зоркий глаз. Ты их за пару миль заметил, так?
– За три мили, сэр!
Три мили – это вряд ли. Ладно, пусть гордится.
– Молодец! Продолжай наблюдение. Следующие гости могут оказаться не такими безобидными.
– Есть продолжать наблюдение, сэр!
Верховые уже близко. Не узнать Джефферсона трудно: кто еще зимой и летом носит синюю армейскую шинель северян в комплекте с шапкой-конфедераткой южан? У кого под шапкой лысина ото лба до темени, а на затылке кудри вьются аж до плеч? Одни скажут: лис. Другие: медведь. И будут правы, сэр! Для первых в курчавой бороде пляшет хитрая ухмылка. Острый взгляд исподлобья протыкает вторых, будто пара вертелов.
О Джефферсоне болтают всякое. Но всякое судье не предъявишь.
– Привет, Макс! Как дела?
Макс что-то бурчит в ответ.
– Слыхал, у вас пожар приключился?
Остальным Джефферсон кивает, не размениваясь на отдельные приветствия. Его спутники и вовсе молчат.
– Долго до тебя слухи доходят, Билл! – радушия в голосе Макса Сазерленда не больше, чем золота в ближайшем ручье. – Горело, потушили, к вечеру снова качать начнем. Зачем приехал?
– Дельце к тебе есть. Обмозговать надо.
– Говори.
– Не думаю, что это надо обсуждать при всех.
– У меня от братьев секретов нет!
– Я гляжу, тут много кого, помимо твоих любезных братцев.
– Ладно. Идем.
Хью как раз закончил свой вигвам – жаль, без хвоста койота! – и высокие договаривающиеся стороны скрываются в убогом жилище.
Распутав ноги Красотке, пасущейся неподалеку, Джош запрыгивает в седло и шагом объезжает котлован. Работаем, сэр! Следим за порядком. Ни драк, ни окурков, где нельзя. А что лошадь у вигвама придержал – самокрутку сворачиваем, сэр! Для чего же еще? Не подслушивать же при всем честном народе? Сазерленды за такое морду начистят, и правы будут. Вот упакуем табачок в обрывок газеты, чиркнем спичкой, затянемся разок-другой, чтобы в башке прояснилось – и дальше поедем…
– Засунь эти бумажки себе в задницу!
– В Элмер-Крик еще есть закон, Макс!
– Закон? Что-то он помалкивает, твой закон!
– А если закон молчит, так ничто не мешает честным гражданам…
Это из вигвама, сэр. Макс Сазерленд орет. Если так орать, и глухой услышит, не правда ли? И у Джефферсона голосок тот еще. Паровоз тише гудит.
Да-да, уже едем.
Дымя самокруткой, Джош трогает повод. Отъехать далеко он не успевает – из вигвама выбираются Макс и Джефферсон, черней грозовых туч. Быть грому с молнией, сэр!
– Не глупи, Макс. Долговая яма – не бордель со шлюхами…
– Яма?
– В тюрьму захотел, дуралей?
– Тюрьма?
Глаза у Макса Сазерленда налиты кровью. Кажется, что он пьянствовал неделю без просыпу. Багровый, полный бешеной ярости взгляд хлещет по котловану, работникам, добровольцам на склонах. Сейчас все вспыхнет по новой, так, что не потушить.
– Ты ослеп, Билл? Я уже в тюрьме! Под охраной!
Джош мысленно чертыхается. Вот что, значит, ты о нас думаешь! Защитники? Тюремщики! И ведь ни словом не обмолвился! В драку не полез, за оружие не схватился…
Для такого бугая, как Макс – настоящий подвиг!
Скверный поворот, однако. Джошуа Редман не подписывался быть тюремщиком, сэр. Тем паче для людей, которые закон не нарушали. Или все-таки нарушили? Джефферсон Максу долговой ямой грозился…
Что есть у братьев Сазерленд? Ничего, кроме промысла. Кто придумал собрать добровольцев? Кто им платит? Кто отправил отряд защищать нефтяников не пойми от кого?!
Мистер Киркпатрик, мэр Элмер-Крик.
А зачем сюда приехал Вильям Джефферсон? Говорят, дела на его шахте идут ни шатко ни валко. У Джефферсона есть какие-то бумаги, которые, по мнению Макса, следует засунуть в Джефферсонову задницу. Что еще есть у Джефферсона? Десятка полтора, а то и два крепких ребят. На все горазды: и уголька нарубить, и подраться, и пострелять.
Бойкие парни с шахты. Отряд городских добровольцев. Сазерленды и их дюжие работники. Еще индейцы эти, правда они или выдумка…
Тугой узел. Лопнет, мало не покажется.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Что это?
Миссис Ли привстает на цыпочки. Ее кукольное личико едва выглядывает из-за прилавка. Виновато разведя руками, китаянка что-то лопочет. Жестами Рут показывает ей: не беспокойтесь, я просто так! Должно быть, жесты вышли не очень, а может, китайский язык жестов не совпадает с общепринятым, потому что миссис Ли выглядит очень, очень расстроенной.
Бакалея семьи Ли ничем не отличается от любой другой продуктовой лавки. Мешки, жестянки, коробки. Соль, сахар, перец. Кофе, крупа, мука. К потолку подвешены колбасы и два свиных окорока. Бутыли с маслом. Ящики с сушеными яблоками и грушами. Если где-то и есть запасы червей, саранчи и дохлых лягушек, о которых говорил доктор Беннинг, Рут их не видит.
Она бы тоже не рискнула выставлять такую дрянь напоказ.
Пирс с хозяином лавки уединились, чтобы поговорить наедине. Похоже, бакалейщик имеет влияние в Шанхае, раз Бенджамен Пирс счел его подходящей кандидатурой для переговоров. Оптовая скупка искр у азиатов-эмигрантов, сказал Пирс. Бакалейщик ответил поклоном и пригласил гостя в крохотный кабинет, или как там называлась эта комнатенка, где места едва хватило для двоих.
Красавчик Дэйв встал на дверях. Стрелок Арчи – у запасного выхода, ведущего к открытой площадке с десятком грубо сколоченных столов. По всей видимости, это и была харчевня, где столовались работники, вкалывающие на железной дороге. Рут сперва задумалась над явной нехваткой столов – при таком-то количестве китайцев! – а потом вспомнила слова доктора Беннинга о том, что Ли бакалею держат на Уилтон-стрит, харчевню же – в Шанхае. Сюда, в харчевню при бакалее, приходят те, у кого в кармане звенят деньжата. Остальные питаются в Шанхае или прямо на стройке, всухомятку, а может, мистер Ли привозит им тележку с продуктовыми пайками.
Саму Рут оставили в лавке, приглядывать за главным входом.
Складывалось впечатление, что Пирс встречается не с честным бакалейщиком, а с главарем банды, и вокруг не мирный законопослушный город, а дикие места, где тебя пристрелят ради твоей шляпы и глазом не моргнут. Это забавляло Рут. Она с трудом удерживалась от язвительных замечаний – и Красавчик Дэйв, чуя грозу, делал ей страшные глаза:
«Молчи!»
Она молчала. Вопрос, заданный китаянке – первые слова, произнесенные Рут за все время. По большому счету, вопрос следовало бы адресовать не фарфоровой миссис Ли, а ее горбатому папаше. Но Рут сомневается, что от старика можно добиться внятного ответа.
Старик возится с весами.
Рут впервые в жизни видит такие весы. Бронзовые чашки, числом девять штук, подвешены строго одна над другой. Опорой им служит железный штырь, вбитый в резную подставку из дерева. Штырь похож на гребенку – к зубьям крепятся цепочки, на которых, собственно, и висят чашки. Кажется, в чашках есть крошечные дырочки, похожие на проколы иглой. Рут не видит их отсюда, но все, что творится с китайскими весами, говорит о наличии таких дырочек.
В чашки насыпан древесный порошок.
В двух нижних он уже прогорел, остался только пепел. Старый мистер Ли зажег нижние чашки еще до прихода Пирса с охраной. В той чашке, что над этими двумя, порошок горит вовсю – маленький бойкий костерок. Скоро и здесь останется горка пепла. Языки огня лижут дно четвертой чашки, раскаляют металл. Дым и искры поднимаются вверх, сквозь игольные отверстия пробираются в гущу верхней кучки порошка. Вьются сизые струйки, между ними проскакивают шустрые искорки.
Еще немного, и порошок в четвертой чашке загорится.
Пятая, думает Рут. Седьмая. Девятая. Выгрести пепел, зарядить чашки по новой. И так до вечера. Народная китайская забава? Молитвенный обряд? За чудо-весами сидит, скрестив ноги, нефритовый божок с длинными ушами. Судя по безмятежному лицу божка, плевать он хотел на любые молитвы, хоть волком вой.
Родную маму, и ту не услышит!
– Мил, – внезапно произносит миссис Ли.
Палец ее указывает на нижнюю чашку. Движется вверх, задерживаясь на каждой следующей чашке:
– Мил. Мил. Мил…
– Мир? – Рут обводит руками лавку. Так очерчивают глобус, сидя внутри него. – В смысле, целый мир?
Она не уверена, что правильно поняла китаянку.
– Мил!
Миссис Ли радостно кланяется, исчезая за прилавком. Когда она выныривает наружу, ее руки выставлены вперед. Девять пальцев торчат, большой палец правой руки согнут.
– Девять пальцев?
Еще один поклон.
– Девять пальцев? Девять чашек?
Каждую фразу Рут иллюстрирует движением: топырит пальцы, указывает на весы.
– Девять… э-э… Девять миров?
Радости миссис Ли нет предела. С места, лишь чуть-чуть согнув ноги, она запрыгивает на прилавок, падает на колени и кланяется Рут так, словно мисс Шиммер – воплощенная Мадонна.
Старик не обращает на женщин внимания. Он занят делом: поет какие-то гимны. Если это, конечно, гимны, а не брань портовых грузчиков на родине старого черта.
Божку и вовсе ни до чего нет дела.
– Девять планет? Почему девять, миссис Ли? Кажется, их восемь…
Рут вспоминает жалкие уроки астрономии, полученные от отца. Семь? Восемь? Девять? Боже правый, чем мы тут занимаемся?!
Китаянка хлопает себя по лбу. Вихрем слетает с прилавка, проносится мимо Рут, хватает с туго набитого мешка клочок оберточной бумаги. В кармашке передника миссис Ли находится свинцовый карандаш. Бумага ложится на прилавок, миссис Ли рисует.
След от карандаша тусклый, но вполне различимый. Рут подходит ближе. Ага, девять чашек, одна над другой. Штрихами обозначены костерки, дымок, кучки древесного порошка. Рядом с каждой чашкой – человечек, заключенный в круг.
Нет, не человечек.
Самый нижний – кошмарный урод. Он скалит клыки и вываливает наружу длинный язык. Над ним – урод чуть менее кошмарный; над тем – просто урод. Четвертый – уже человечек. Лицо его неприятное, сердитое. Пятый – человечек обычный. Ручки, ножки, огуречик. Шестой – человечек добрый.
– Мил!
Седьмой – человечек с крылышками. Восьмой – человечек с нимбом. Ангел? Девятым, самым верхним, миссис Ли рисует длинноухого божка.
– Черт? – Рут указывает на нижнего уродца. – Бес?
Она приставляет ко лбу пальцы рожками. Корчит жуткую гримасу.
– Да! Яомо! Да!!!
Пальчик миссис Ли поочередно тычет в трех чертей. Личико миссис Ли меняется от дикого к устрашающему – и наконец принимает просто грозное выражение. Рут, как умеет, отвечает аналогичными рожами. Обе женщины счастливы, добившись взаимопонимания. Надо полагать, степень злобности чертей, населяющих три нижние чашки – три нижних мира? – вступает в противоречие с движением вверх: уровень растет, злобность падает.
– Человек?
Да, четвертый – человек. Все повторяется: гримасы миссис Ли – обычные смены человеческого настроения: раздраженность, нейтралитет, радость. Чем выше, тем добрее, понимает Рут.
– Я! Я!
Китаянка указывает на нижнего человечка. Затем на Рут, на отца:
– Я!
– Мы, – поправляет Рут. – В этой чашке живем мы.
– Мы!
Рут слегка обидно, что она живет в чашке с таким неприятным человечком. Почему не с добрым? Ладно, это уже вопрос к Господу, а не к миссис Ли. И вряд ли божий ответ будет понятней китайского.
– Ангел?
Комедия повторяется. Да, в трех верхних чашках обитают ангелы. Престолы, херувимы, серафимы. Рут не сильна в ангельских чинах. Наверняка семейство Ли зовет ангелов иначе. Но принцип один – чем выше, тем лучше.
Пальчик китаянки упирается в огонь, горящий в нижних чашах:
– Пых-пых!
– Огонь, – поясняют от дверей. – Мир гореть. Мир начать гореть снизу.
Мистер Ли вернулся. Он один.
– Ваша хозяин есть, – поясняет китаец. С непривычными звуками его рот и язык справляются не в пример лучше, чем рот и язык жены. – Есть еда в харчевня, на воздух. Хозяин и слуги. Мисс хотеть кушать? Я подам.
– Мисс не хотеть.
Хозяин? Слуги? Рут с трудом проглатывает оскорбление. Ясно, что мистер Ли не хотел ее обидеть. И все равно…
– Ваша жена, мистер Ли, рассказывала мне о ваших весах. О том, что вы взвешиваете чертей, людей и ангелов.
– Это шутка?
– Это шутка.
– Нет, мисс, не шутка. Это алтарь памяти.
– Алтарь?
– Весы девять миров. Мы с вами жить здесь…
– Спасибо, я в курсе. Ваша жена мне все объяснила.
– Тогда вы знать. Девять миров погибай с нижнего.
– Что?
– Погибель миров начинать внизу. Гореть огонь, все жрать. Гореть черт, бес, яомо. Их дым, искры лети вверх. Дым-бес, искры-яомо. Проникай в мир выше. Там дым, искры, язычок-огонь. Здесь гасни, там гори-гори. Гори новый бес, яомо, черт. Голодный дух гори, мстительный дух. Проникай выше. Дым, искра. Язык-огонь. Здесь гасни, там гори-гори. Сейчас гори под нами. Гори, догорай. Дым, искры тут. Уже тут, с нами. Скоро гори у нас, полыхай. Дым, искры вверх. Дальше, выше. До самый высот, до Нефритовый Император.
– Что вы хотите сказать?!
У Рут перехватывает дыхание. Она знает, что хочет сказать китаец. Знает, но не может поверить. Здравый смысл хранит разум от такой чертовщины.
– Искры, мисс. Дым. Огонь-язычок.
– И что?
– Все тут. Не замечай, привыкли. Торгуй искра, продавай-покупай. Дыши дым, кашляй. Огонь-язык не замечай. Скоро гори ясно-ясно. Мой дом уже пых-пых-пых. Старый Свет пых! Тут начинай позже, можно терпеть.
Мистер Ли шагает ближе:
– Хотеть жареный лапша? Мой жена мастер-соус чоу мейн . Чемпион, пальцы облизай.
У старика загорается шестая чашка.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Провожая взглядом уезжающего Джефферсона, Джош вспоминает о своем ангеле-хранителе. Казалось бы, какая связь между тахтоном – и хозяином угольной шахты? А вот поди ж ты! Неисповедимы пути мысли человеческой, сэр!
С самого утра тахтон куда-то запропастился. Куда, спрашивается? И что вообще с ним в последние дни творится? То лезет без спросу куда не надо, то исчезает на полдня…
Тьфу ты, пропасть!
Тахтон обнаруживается на крыше хибары с паровой машиной. Что призрак там забыл? Помогает юному Освальду следить за окрестностями? С крыши обзор лучше?!
Нет, тахтон глядит вовсе не в сторону индейской территории и далеких Скалистых гор. Взгляд его устремлен в направлении Элмер-Крик.
Балансируя на коньке, он весь подался вперед. Всматривается вдаль, принюхивается. Именно так, сэр! Ангел-хранитель? Охотничья собака почуяла добычу. И даже не добычу, а хищника, с которым псу не справиться! Медведя или горного льва. Что он учуял? Кого? В городе опасность? Такая опасность, что в сравнении с ней мисс Шиммер – примерная ученица воскресной школы?!
Джош все еще зол. Тахтонья выходка на площади непростительна. Тем не менее, он окликает призрака:
– Эй, приятель! Кого вынюхиваешь?
Вопрос Джоша производит действие бойка, ударившего по капсюлю патрона. Тахтон пулей срывается с места, прыгает с крыши; исчезает за домом. Возникает справа. Исчезает. Возникает слева. Наворачивает пару стремительных кругов, заключая Джоша в смутную карусель. Скрывается за домом. Взлетает обратно на крышу.
Что за ерунда?!
Джош весь извертелся в седле, пытаясь уследить за этой суматохой. Красотка, не понимая, чего от нее хотят, возмущенно ржет, встает на дыбы. Лошадь не пытается сбросить наездника, просто дает понять: имей совесть, парень!
– Что на тебя нашло?! Хвост припалил?!
Тахтон замирает, каменеет.
Взгляд его упирается в Джошуа Редмана. Впивается, выбрасывает стальные крючья. Кажется, тахтон увидел человека впервые в жизни. Джоша продирает ледяной озноб: в этом взгляде нет ничего приятельского. Ни тени от потерянного мальчишки, друга, ангела-хранителя, которого Джош знал все эти годы. Кто-то другой приходил на помощь, спасал, выручал. С кем-то другим Джош делил невзгоды и радости – да что там! – делил собственные плоть и кровь…
В следующий миг мистер Редман получает пинок под зад. Здоровущий такой пинок, сэр, а главное, совершенно незаслуженный! Кубарем он летит из седла, летит быстрее, чем ожидалось, и вот уже мистер Редман смотрит на себя снаружи .
Смотрит на тахтона в седле.
В седле?!
В теле злополучного мистера Редмана!
– Какого черта?!!
Тахтон глубоко затягивается окурком, обжигая – вот подлец! – Джошевы пальцы. Выдыхает, окутывается облаком табачного дыма. На лице – неземное блаженство. Жалкий, уменьшившийся вдвое окурок летит на землю. Повинуясь едва заметному движению бедер всадника, Красотка наступает на окурок копытом.
Ловко! Сам Джош лучше бы не справился.
– Ладно, приятель, – к горлу подступает паника. – Докурил?
Тахтон молчит.
– Теперь вали наружу.
Тахтон молчит. Отвернулся с отменным равнодушием. Все слышит, мерзавец, все он отлично слышит! Притворяется глухим, словно никакого Джошуа Редмана рядом нет.
– Я кому сказал?! Выметайся! Быстро!
Тахтон разворачивает Красотку, шагом возвращается к котловану. Джош бежит рядом, как мальчишка-попрошайка за верховым. Задыхается от унижения и ярости:
– Во́н, ублюдок! Я тебе разрешения не давал!
Тахтон и ухом не ведет. Зато Красотка тревожно стрижет ушами.
«Она меня слышит?!»
– Сбрось его, Красотка! Это не я!
Кобыла всхрапывает, останавливается, мотает головой.
– Давай, сбрасывай! Он самозванец!
– Что с тобой, Красотка?
– Ты знаешь, что с ней, урод! Это моя  лошадь!
– Все в порядке, милая. Успокойся.
Тахтон говорит с кобылой. С кобылой говорит, сукин сын, а Джоша игнорирует! Ласково похлопывает лошадь по шее, трогает каблуками ее бока. Лошадь успокаивается. Делает шаг. Другой…
– Вот так, умница. Вот так…
– И ты, Красотка?! – Джош чуть не плачет. – Предательница!
«Надо взять себя в руки. Надо взять… Ты вышиб меня из моего тела? Я отплачу тебе той же монетой, ублюдок! Да, той же самой паршивой монетой!»
Разбег, прыжок. Джош взмывает в воздух легко, подобно пушинке, гонимой ураганом. Да он сам и есть ураган! Плечом врезается в собственную спину…
Проклятье! Это хуже, чем засадить кулаком в лоб Майка Росса! Много хуже, сэр! Джош слепнет, словно перед глазами у него полыхнула молния. Все, что у него осталось, сотрясается, как от падения с высоченной скалы. Больно! Чтоб ты сдох, проклятый негодяй! Оказывается, призраки тоже могут испытывать боль… Люстра! В Джошуа Редмана, сэр, выстрелили из шансера, люстра упала, переломала ему все ребра. Нет, его лягнула Красотка. В грудь угодило пушечное ядро…
«Умираю…»
Боль уходит. Вытекает, будто виски из треснувшей бутылки. Голова гудит. Чертов докторский самогон! От него похмелье – врагу не пожелаешь. Ребра больше не болят. Спина не болит. Голова… Точно, и голова прошла.
Джош моргает. Это занятие ему по душе, если больше ничего не делать. Да, сэр, лежу на земле. Надо мной раскинулось бескрайнее выгоревшее небо Осмаки. На западе ползут белые облачные закорючки, похожие на чудны́е китайские иероглифы. Такие я видел в харчевне миссис Ли, сэр. Что написано на небе? Надо спросить у бакалейщика, мужа миссис Ли. Он знает. Миссис Ли тоже знает, но она не говорит по-английски…
Что за чушь?!
«Где я? Что со мной?»
Я упал с лошади, думает Джош. Сильно ударился, потерял сознание. Неприятно, но бывало и хуже. Кости целы, мясо нарастет. Пока я валялся без сознания, мне привиделась дурацкая чертовщина. Понимаете, сэр, мой тахтон…
Плотина в мозгу рушится.
Ничего не привиделось! Ничего не чертовщина! Где?! Где этот кусок чертова дерьма?!
Кусок дерьма успел спешиться, стреножить Красотку. Сейчас он вовсю хохочет над очередной, традиционно дурацкой шуткой Джереми Стокса. Стокс тайком подсунул картежникам три лишних туза – раскрыв карты, игроки едва не передрались.
Кажется, тахтон все-таки вздрогнул и покачнулся в седле, когда Джош в него врезался. Не велико достижение, сэр. И все же… Слепящая вспышка. Адская боль. Хочет ли Джош повторения? Такого и врагу не пожелаешь. Хотя нет, врагу как раз и пожелаешь!
Вы плохо знаете Джошуа Редмана, сэр!
Он пробует по-всякому. Подкрадывается, пытается втиснуться в собственное тело, как в тесный сапог. Налетает с разгону: грудь в грудь. Заходит со спины, сбоку. Прыгает сверху. Всякий раз – стена. Всякий раз – обморок.
Джош приходит в себя. Собирается с духом…
«С духом? Что от меня осталось, кроме духа? С чем мне еще собираться?!»
Снова.
Опять.
Еще раз.
Солнце окрашивает запад кровавой киноварью. В бледной синеве неба проступают тона индиго. Силы заканчиваются. Сил больше нет.
Бесплотный мистер Редман сидит на камне ярдах в тридцати от тахтона. Волком зыркает на недавнего друга, ангела-хранителя, ныне – злейшего врага. Тахтону это дело – как с гуся вода. Добровольцы готовят немудрящий ужин из припасов, выделенных городом, и заместитель шерифа принимает в стряпне самое деятельное участие. Смеется над тупыми байками неугомонного Стокса, режет полосками сердце и печень годовалого бычка, приведенного с собой и только что освежеванного толстяком Хупером; бросает это добро в котелок, весело булькающий на огне. Сняв пену и выждав с полчаса, горсть за горстью добавляет рис, купленный в бакалее семьи Ли, морковь и картофель, сушеные впрок; стручок красного перца…
«Похлебка сукиных детей» – коронный номер Джошуа Редмана, сэр. Все украл, сволочь, все до последнего цента!
Свой в доску! Душа компании.
Джош плачет. Никто не видит, не стыдно.

Глава тринадцатая

Шаги в коридоре. – Доброй ночи, говорит кольт. – Ночная поездка. – Уже все, мистер Клеменс. – Арчибальд кается. – Здесь не любят безумцев. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Ветер за окном.
Лай собаки. Где-то хлопает белье, забытое на веревке. Гомон и выкрики: это салун. Выкрики и гомон: это второй салун, дальний. Расстояние компенсируется публикой: в «У Счастливчика Джо» народ развязней. Фыркает лошадь: кто-то проехал. За два дома отсюда играют на банджо.
Все это не мешает Рут спать.
В Гранд-Отеле действительно не было клопов. Комната, выделенная Рут, оказалась просторной, с мебелью. Кровать рассохлась, но мисс Шиммер спала одна, значит, для скрипа причин не было. Перед сном ей принесли ванну, полную горячей воды. Ванной здесь служила жестяная лохань вполне приемлемых размеров. Постояльцам также полагался кусок пористого мыла «Слоновая кость», на этикетке которого был изображен красавец-усач, моющий руки в ручье. Из кобуры усача торчал револьвер; на берегу, прислоненный к дереву, стоял винчестер. Рядом валялась лопата. Могил в пределах видимости не наблюдалось, но все говорило о том, что усач моет руки не просто так.
Украшал этикетку двусмысленный слоган: «Оно плавает».
Чистая, как в детстве после долгого купания, Рут ложится в постель. Впору пожалеть, что отчим сразу не предложил мисс Шиммер поселиться в отеле. С другой стороны, предложи он это сразу, и Рут отказалась бы из чистого упрямства.
Точно отказалась бы, она себя знает.
Даже присутствие Пирса за стеной не слишком раздражает Рут. Отчим ведет себя тихо, вскоре Рут забывает о нем. В отличие от доктора Беннинга, старого пропойцы, Пирс не храпит во сне.
Лай собаки. Ветер за окном. Банджо.
Шаги в коридоре.
Сна как не бывало. Подхватившись на ноги – будь ты проклята, скрипучая кровать! – Рут мимоходом жалеет, что сегодня не спит одетой, как обычно. Расслабилась, принцесса?! Натянуть штаны, сунуть ноги в сапоги, надеть рубашку – все это время. Время, звуки, шорохи.
В коридоре тихо. Он прислушивается?
Кто – он?
Это мог быть Пирс, сходивший до ветру. Нет, у Пирса под кроватью ночной горшок, Пирс не станет тащиться к дощатому нужнику. Это может быть Красавчик Дэйв: что-то услыхал, явился проверить. Это может быть Арчи. Кто-то из обслуги…
Рут берет револьвер. Один, тот, который заряжен свинцом. Откидывает щеколду, резким толчком распахивает дверь. В два шага она вылетает в коридор, ствол ищет цель.
Не находит.
Коридор пуст. Горит светильник на стене. Фитиль прикручен до отказа, свету мало. Но его вполне хватает, чтобы оценить пустоту коридора, полную и абсолютную. На цыпочках Рут подходит к комнате отчима, прикладывает ухо к дверной створке. Левое ухо, потому что краем правого глаза она следит за лестницей.
Ствол кольта направлен в ту же сторону.
Пирс не храпит во сне. Сейчас это не радует мисс Шиммер. Напрягая слух, она улавливает тихое, чуть хрипловатое сопение. Спит, не спит – отчим дышит, отчим спокоен. Если ей почудилось, волноваться не о чем. Если не почудилось…
Рут спускается по лестнице на первый этаж.
В холле за конторкой спит портье. Уронил голову на руки, вывернул так, словно ему сломали шею. Спина, можно поклясться, затекла, утром едва разогнется. Рядом – очки в проволочной оправе. Записная книжка с именами постояльцев.
Спит. Это хорошо. Шум разбудил бы парня. Значит, здесь никого не было. Или загадочный кто-то старался не шуметь.
В углу холла, над стенной панелью из мореного дуба, серебрится паутина. Часть кружев оборвана. Бегает, суетится паук. Рут не помнит, было так вчера вечером – или стало сегодня, прямо сейчас. Двигаясь тише мыши, она поднимается на половину лестничного пролета и спускается обратно. Да, если торопиться, можно зацепить паутину. Если ты спешишь выйти из Гранд-Отеля на улицу; если на тебе пыльник, длинный и тяжелый, чьи полы развеваются при быстрой ходьбе…
Она выходит на улицу.
Луна горит, как начищенный доллар. Глазам не нужно много времени, чтобы привыкнуть к ночному сумраку. Улица пуста, ветер гоняет пыль от гостиницы к «Универсальному магазину Фостера». Дремлет в витрине семейная пара манекенов. Где комната Пирса? Ага, окно выходит на зады, отсюда его не видно.
Рут ныряет в тесный – не протолкнуться! – проулок. Собачий лаз, и тот шире. Выбирается к гостинице с тыла; нет, не выбирается – выглядывает, стараясь не слишком отсвечивать. Револьвер в руке наливается приятной тяжестью. Доброй ночи, говорит кольт. Доброй ночи, мистер проповедник! Не спится?
«Ездил с парой шансеров, назвался Пастором…»
Пастор не замечает Рут. Задрав голову, он вглядывается в окно комнаты Пирса. Окно освещено: пока Рут кралась по лестнице, отчим зажег лампу. Прямоугольник оконной рамы – подрамник художника. На него натянут белый, чуть желтоватый холст. На холсте набросок углем: дверцы шкафа, изголовье кровати, голый до пояса Бенджамен Пирс. Отчим стоит у стола. Берет кувшин, наливает воды в кружку.
Рут смотрит так, словно у нее в руке – шансер. Так, словно намерена всадить в Пирса малое, а может, немалое несчастье. Она смотрит и видит рядом с отчимом еле различимый силуэт.
Воображаемый друг.
Рут уже видела его. Плод Пирсовой фантазии бесновался у реки, когда индейцы пытались посадить отчима в лодку. Сейчас воображаемый друг спокоен, неподвижен. Он медленно поворачивает голову из стороны в сторону, прислушиваясь к чему-то, слышимому только для него одного. Так путник, застигнутый в дороге зимней ночью, слушает далекий волчий вой, прикидывая, далек ли он в достаточной степени.
Пастор берется за оружие.

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Ночной ветер продувает насквозь. В прямом смысле слова, сэр. Странное ощущение: неприятное? Непривычное. Как будто тебя изнутри поглаживают, щекочут. Раньше, оказываясь снаружи , Джош такого не замечал. Не чувствовал? Не обращал внимания?
Какая теперь разница?
Звезд в небе больше, чем раньше. Нависают ниже, пронзают колючими лучами, заглядывают в душу. Кроме души ничего и не осталось.
Шепотки, шорохи, дыхание. Слух сделался острее бритвы. Кто-нибудь другой слышит эти звуки? Нет? Существуют ли они вообще?! Тахтон в свое время сумел показаться, заговорить  – и Джош его увидел, услышал.
Может, и у самого Джоша так получится?
Всю дорогу, устроившись на широком крупе Чемпиона, Джош пытается достучаться до Освальда МакИнтайра. Достижений с гулькин нос, но мистер Редман не оставляет попыток. Кажется, он уже все перепробовал. Шептал Освальду в ухо. Орал так, что едва сам не оглох. Совал руку прямо в голову мальчишки, шевелил там призрачной пятерней. Ухитрился боком втиснуться в тело МакИнтайра-младшего – может, если он хоть самую малость внутри , мальчишка его услышит?
Что ни делай, Освальд его в упор не замечает.
А вот Чемпион поначалу нервничал. Еще бы! Джош скакал вокруг, как сумасшедший, размахивал руками и вопил, будто на змею наступил. Потом залез на круп жеребца позади Освальда. Три попытки, сэр! Сперва соскользнул, затем провалился сквозь лошадь. В конце концов Чемпион привык и перестал обращать внимание на смутную помеху.
Началось все так.
Вскоре после полуночи тахтон поднялся. Такой поворот событий Джош предполагал и был к этому готов.
– Куда намылился, чертово семя?
Не удостоив его ответом, тахтон убедился, что часовой – Дик Коллетт, тот еще вояка! – привалился спиной к стене хибары с паровой машиной, положил на колени винчестер и беззаботно дрыхнет. После этого тахтон разбудил МакИнтайра-младшего. Зажал вскинувшемуся спросонья мальчишке рот, приложил палец к губам.
– Тихо, Освальд!
Шепот не был слышен и с двух ярдов. Но чувства Джоша чудесным образом обострились, он разбирал каждое слово.
– Ты толковый парень. Ты знаешь, что на разведку не ездят в одиночку?
– Да, сэр!
– Поедешь со мной. Я тебе доверяю.
– Что мы должны разведать, сэр?
– Мистер Джефферсон угрожал братьям Сазерленд. Мы их защищаем, верно? Хочу по-тихому съездить в Коул-Хоул. Выясним, что Джефферсон замышляет.
– Бред! Чушь! – заорал Джош. Он размахивал руками перед самым лицом мальчишки. – Этот гад врет!
– Да, сэр! Можете на меня рассчитывать. Я не подведу!
– Не слушай его! Не ходи с ним!
Ага, как же! Доблестный заместитель шерифа оказал доверие Освальду МакИнтайру! Можно ли пропустить такое приключение, сэр?!
У Джоша теплилась слабая надежда, что отъезд тахтона с Освальдом не останется незамеченным. Проснется часовой; кто-нибудь встанет по нужде или покурить. Сазерленды окажутся более бдительными, чем добровольцы, заметят крадущиеся в ночи фигуры.
Увы, судьба и ночь благоволили тахтону. Обмотав копыта лошадей тряпками, они с Освальдом тихо выехали из спящего лагеря. Через полмили пустили лошадей рысью.

⁂

– Ну же, Освальд! Ты же глазастый парень! – в сотый раз надрывается Джош, выглядывая из-за плеча юного болвана. – И слух у тебя, как у волка! Я здесь, рядом с тобой!
– Приехали, Освальд. Дальше пойдем пешком.
– Да, сэр!
Жаркие угли звезд прожигают мешок небес – вот-вот посыплются градом. Одна срывается первой, летит за Скалистые горы. За ней тянется искристый хвост. Желтый совиный глаз луны следит за людьми и призраком. Вся троица как на ладони: прерия раскинулась на мили вокруг. Полынь и ковыль в лунном свете отливают серебром – собирай да чекань монеты! Черные тени людей и лошадей смахивают на двери в преисподнюю.
Призрак тени не отбрасывает.
Джош оглядывается: нет, это не Коул-Хоул. Поселок – четыре десятка неказистых домишек – лежит дальше, в доброй миле отсюда. Впереди, ярдах в трехстах от всадников, громоздятся уродливые горбы – отвалы породы из шахты, давшей название поселку: Угольная Дыра.
Всадники спешиваются, привязывают лошадей к одинокому дереву. Тахтон машет рукой Освальду, подает знак: тихо! Мальчишка без возражений следует за тахтоном. Отвалы ближе, ближе.
– Что ты задумал, недоносок?!
Тахтон не отвечает.
– Куда ты тащишь парня?!
Двое начинают карабкаться по отвалам. С восточной стороны к шахте подходит укатанная дорога. По ней люди Джефферсона возят уголь в Элмер-Крик – и дальше, на железнодорожную станцию, отправляя вагонами в Майн-Сити. Дорога тахтона не устраивает, он хочет подобраться к шахте незамеченным.
«На кой черт ему шахта? Там сейчас никого нет. Просто дыра в земле, не слишком-то и глубокая. До родного ада не добраться!»
Джошу скрываться без надобности – он бы сплясал от радости, увидь его кто-нибудь! Но с этим проблема, сэр. Опередив самозваных разведчиков, Джош взбегает – взлетает! – на неровный гребень. Отсюда виден черный провал входа в шахту. Даже с нынешним ястребиным зрением мистера Редмана в глубине ее ничего толком не разглядишь.
Из отверстого зева выползает змея – дорога, присыпанная угольной пылью. Лениво вьется меж отвалов, утекает в сторону Элмер-Крик. На дороге отблескивает россыпь аспидных чешуек: мелкие обломки антрацита. Уголь в Коул-Хоул хороший, но залежи его невелики. Рано или поздно шахта истощится.
Скорее рано, чем поздно.
Прямоугольник входа очерчивают крепежные брусья в полтора фута толщиной: два вертикальных и лежащая на них «крыша». Ага, охранник. Серый плащ до земли, шляпа надвинута на брови. Охранник привалился к левому брусу, слился с ним.
Бдит? Дремлет?
Джоша он не видит. Это обидно, сэр, но начинает входить в привычку. Минута, другая, и над гребнем возникают две головы в «десятигаллонках». Не пора ли еще разок попытать счастья? Джош спрыгивает на дорогу в пяти ярдах от охранника.
– Эй, ты, соня! Да-да, я к тебе обращаюсь!
Машет руками:
– Ты меня видишь? Слышишь? А ты, МакИнтайр?
Мальчишка прикипает взглядом к охраннику. Куда смотрит последний, остается только гадать. Во всяком случае, незваные гости не нарушают его покой.
– Куда ты пялишься? А ты?! Сюда смотри, придурок!
Все усилия пропадают втуне. Но ведь смог же тахтон в свое время привлечь его, Джоша, внимание? Надо выяснить, как.
– Оставайся здесь, – шепчет тахтон Освальду.
И встает в полный рост:
– Не стреляйте, мистер.
Охранник вскидывается, хватается за револьвер. Шляпа сползает ему на нос, он спешит сдвинуть ее на затылок. Судорожно вертит головой: гусь да и только!
– Мистер Клеменс? – Тахтон демонстрирует пустые руки. – Это я, Джошуа Редман, заместитель шерифа. Не стреляйте!
Клеменс нехотя опускает револьвер.
– Малыш? Что ты здесь забыл посреди ночи?!
Джош тоже хотел бы это знать.
– Есть одна проблема, мистер Клеменс. Мне нужно кое-что проверить.
Тахтон спускается с насыпи. Из-под ног его с шумом скатываются куски породы.
– Проблема?
– Не беспокойтесь, вы тут ни при чем, – тахтон проходит мимо Джоша, по-прежнему не обращая на него внимания. – Сейчас я все объясню.
«А вдруг и правда? Вдруг он меня теперь не видит и не слышит? Как все остальные?» Поверить в это – лишиться последней надежды. Нет, Джошуа Редман такому веры не даст.
Притворяется, подлец!
В шаге от охранника тахтон останавливается. Освальд с вершины склона таращится на происходящее во все глаза. Парень ничего не понимает. Джош – тоже.
– У вас спичек не найдется, мистер Клеменс? Мои, к сожалению, закончились.
– Найдутся.
Клеменс сует револьвер в кобуру. Шарит по карманам куртки, надетой под плащ:
– Чертов коробок! Когда надо, не найдешь…
В горле у мистера Клеменса булькает. У любого забулькает, если ему в шею всадят нож. Охранник хрипит, роняет коробок спичек, найденный так некстати. Левой рукой Клеменс хватает себя за шею, словно решил прибить комара. Правая рука тянется к кобуре. Тахтон ее легко перехватывает:
– Спокойно, мистер Клеменс. Уже все, можно спать.
Он прав: уже все. Тело Клеменса сползает по крепежному брусу, мешком оседает наземь. Слабо дергается раз, другой. Затихает.
– Мразь! – орет Джош. – Убийца! На виселицу тебя!
Из шеи охранника торчит белая костяная рукоять. Захоти Джош кого-нибудь убить, он не справился бы лучше. Рукоять кажется знакомой, но Джошу сейчас не до таких пустяков. Только что тахтон, одетый в Джошуа Редмана, как грабитель – в краденый костюм, убил человека. Убил на глазах у Освальда МакИнтайра. Мальчишка молчать не станет. Это значит…
– Беги, Освальд! Беги со всех ног!
Мальчишка в ступоре. Нет, вздрогнул. Неужели услышал?!
– Беги, дуралей! Он тебя убьет!
Освальд мотает головой, словно пытаясь вытрясти Джошев вопль из ушей.
– Беги!!!
– Сэр! Что вы наделали?!
Тахтон оборачивается:
– Ты же видел – он хотел меня застрелить.
– Он врет! Беги!!!
– Но… Я не видел, сэр!
– Так подойди и посмотри. Убедись сам, Освальд. Ты парень умный, ты поймешь.
Мальчишка встает на ноги. Колени его дрожат.
– Давай, спускайся. Неужели ты думаешь, что я мог убить человека ни за что ни про что?
– Мог! И убил! Беги, Освальд!
– Сэр… Вам не кажется, что здесь кто-то есть?
– Да! Да! Здесь кто-то есть!
– Ерунда. Никого здесь нет. Это ветер. Иди, у нас мало времени.
Освальд начинает спуск.
– Нет, Освальд, нет! Беги!
Мальчишка вертит головой.
– Ну же, ну! Я здесь!
Освальд спотыкается. Падает. С шумом катится вниз. Встает, отряхивается.
– Вот, смотри сам.
– Беги!!!
Освальд проходит мимо Джоша. Не замечает призрачных рук, что пытаются его перехватить, оттолкнуть прочь.
Тахтон склоняется над мертвецом:
– Видишь, Освальд?
Когда тахтон выпрямляется, в руке его блестит револьвер Клеменса. Ствол направлен в грудь МакИнтайра-младшего.
– Сэр?
Резкий щелчок взводимого курка. Он сливается с грохотом выстрела. Из ствола вырывается рыжее пламя. Облако порохового дыма окутывает обоих – тахтона и Освальда. Но даже сквозь дым Джош видит, как из груди мальчишки брызжет кровь, темная в лунном свете. Освальд опрокидывается на спину. Ноги его дергаются, как у висельника, пляшущего в петле. На штанах расползается мокрое пятно.
Джош дрожит всем телом, которого у него нет.
Это агония. Парень и минуты не проживет. Люстра упала с небес, люстра гнева господнего, только раздавила она совсем не того, кого следовало. И небеса промахиваются, будь они прокляты!
– Ублюдок! Сраный убийца детей!
Тахтон оборачивается. Смотрит на обвинителя.
– Он умер из-за тебя, – звучит равнодушный ответ. – Это ты убийца.
Джош теряет дар речи.
– Поздравляю, – тахтон серьезен, даже мрачен. – Ты почти докричался до него. Если бы не твои глупые попытки, мальчишка был бы жив.
– Лжешь, подонок! Ты бы его все равно убил!
– Может, да, – тахтон пожимает плечами. – Может, нет.
– Ты бы не оставил свидетеля!
– Любую историю можно подать по-разному. Я бы убедил его, что все было не так, как ему показалось. Дети легковерны, тебе ли не знать?
– Он бы тебе не поверил!
– Этого мы уже не узнаем. Но если хочешь, чтобы пострадал еще кто-нибудь – продолжай в том же духе. Скачи перед людьми, ори им в уши. Глядишь, до кого-то достучишься. И еще один человек по твоей вине отправится вслед за этим мальчишкой. Тебе бы этого хотелось?
Тахтон одновременно говорит и действует. Говорит он совсем не так, как раньше: кратко, примитивно. Складывается впечатление, что он добрался не только до тела, но и до словарного запаса Джошуа Редмана – выгреб все деньги из этого банка. Что же до действий…
Лже-Редман вкладывает револьвер в руку мертвого Клеменса. Подбирает коробок спичек. Достает из кожаной сумки, висящей у тахтона на боку, две толстые серые свечи. Из обеих торчат запальные шнуры фута по три длиной.
Динамитные шашки.
– Что ты еще задумал?!
Но тахтон ему больше не отвечает. Одну шашку он вкладывает в пальцы Освальда. Взвешивает на ладони вторую, чиркает спичкой. Прежде чем поджечь шнур, оборачивается к Джошу:
– У меня для тебя хорошая новость, приятель . Я еще пущу тебя обратно. Хочешь возвращаться в это тело? Ходить своими ногами? Дышать своими легкими? Тогда не суетись.
Шнур вспыхивает, дымит, с шипением разбрасывает колючие искры. Широко размахнувшись, тахтон забрасывает шашку в черный зев шахты. Не слишком далеко: динамит падает шагах в семи от входа. Шашку подсвечивает огонек, ползущий по запальному шнуру.
Тахтон взбегает по склону и скрывается за гребнем.
Воняет серой. Это порох в шнуре горит, убеждает себя Джош. Он слышит тихий стон: Освальд еще жив. Джош склоняется над ним:
– Ты меня видишь, парень?
Освальд силится что-то сказать. Губы его дрожат, с них срываются только стоны.
– Прости меня, Освальд.
Освальд моргает. Его дыхание делается прерывистым.
– Это моя вина. Я не должен был…
«Не должен был брать тебя в отряд добровольцев,» – хочет сказать Джош. Поздно: взгляд мальчика стекленеет. Освальда МакИнтайра больше нет.
Джош оборачивается. Шнур почти догорел. Может ли взрыв повредить Джошу в его нынешнем состоянии? Проверять это у Джошуа Редмана нет ни малейшего желания, сэр! Он спешит прочь. Когда за спиной гремит взрыв, Джош на бегу оборачивается, но видит лишь медленно оседающую тучу пыли.
Всю дорогу до лагеря его преследует запах серы.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Эй! Оставь это дело, приятель!
Окрик спасает Пастору жизнь. Начни револьвер проповедника свое движение из кобуры, и в затылке Пастора мигом образовалось бы двадцать семь, и даже больше гранов старого доброго свинца. Нет, вдвое больше – все пятьдесят пять гранов.
Окрик – безопасная замена второй пули.
– Прогуливаешься, а? Дышишь свежим воздухом?
Молодой стрелок Арчи выходит из тени. Он и впрямь хорош, если опередил Пастора, оказавшись здесь, на задах Гранд-Отеля, раньше проповедника. Или следует допустить, что Арчи заранее притаился тут, будучи уверен, что Пастору не миновать этих закоулков. Тогда он хорош вдвойне.
Скрепя сердце Рут признает это.
– Дышу, – соглашается Пастор.
И всаживает заряд в грудь стрелка.
Проповедник быстр, гораздо быстрее, чем ожидала Рут. Главное, он быстрее, чем ожидал сам Арчи. Молодость против опыта, и опыт выигрывает. Призрак восковой пули, растворившейся по выходу из ствола, поражает цель – светлую область над сердцем злосчастного Арчибальда.
Светлую?!
Только это удержало руку мисс Шиммер. Валяться бы Пастору на утоптанной земле с головой, разнесенной вдребезги, но выстрел из шансера патроном неизвестной марки, произведенный не в темную, а светлую, целиком и полностью неуязвимую для несчастий и «черных полос» область разметки…
С тем же успехом Пастор мог палить из детского пугача.
Земля качается под ногами. Похоже, она качается не только под ногами Рут. Арчи роняет оружие, которое извлек за миг до этого, падает на колени, сжимает ладонями виски. Со стрелком не происходит ничего такого, что можно было бы списать на неудачу. Мир благосклонен к Арчи. Почему же он рыдает? Слезы текут по скуластому лицу, рот кривится в плаксивой гримасе:
– Господи! Как же я… Как дошел я до этого?
Пастор возвращает шансер в кобуру. Достает из кармана губную гармонику.
«Каюсь перед тобой, Господь!  – поет гармошка. – Когда я осознал свой грех перед Тобой и не покрыл молчанием позора, я молвил: «Каюсь перед тобой, Господь!»…» 
Тридцать первый псалом звучит легко и естественно.
– Шесть человек! Я убил их! Да, они были мерзавцами. Но я ли им судья?
«Каюсь перед тобой, Господь! И ты простил вину грехов моих…» 
– Гордыня! Моя проклятая гордыня!
Пастор садится рядом с Арчи. Пыльник стелется по земле. Свободная рука проповедника обнимает стрелка за плечи.
– Виски! Женщины!
«Молился беспрерывно я, о Боже…» 
– Когда я в последний раз был в церкви?!
«…но, обходя свои грехи молчанием, я с каждою молитвою слабел…» 
– Матушка, моя бедная матушка! Такой ли участи ты желала мне?!
«И тяжела была мне днем и ночью Твоя рука на мне…» 
– Я оставил Дженни в тягости! Я даже не знаю, кого она родила! Что, если она умерла родами?!
«…и силы сердца истощались, как от жары…» 
– Я вернусь! Дженни! Матушка! Я вернусь к вам!
«Блажен, чьи прегрешенья прощены и чьи грехи покрыты; блажен, кого Господь не укорит грехом…» 
– Ждите! Я скоро!
Рут еле успевает выскочить из проулка и отпрыгнуть в сторону. Останься она на месте, и Арчи сбил бы ее с ног, так он торопился. Рыдая на бегу, стрелок несется вперед, как паровоз на всех парах. Его вопли стихают в отдалении.
– Раскаяние, – Пастор даже не думает вставать. – Раскаяние малого калибра. Думаю, он сейчас разбудит местного священника и захочет исповедаться.
– Матушка? – интересуется Рут. – Дженни?
– Возможно. Но матушка и Дженни далеко, а раскаяние гложет его прямо сейчас. Поэтому – священник. Домой он уедет утром. Или не уедет. Говорю же, малый калибр. Вы еще намерены застрелить меня, мисс? Мои поздравления, я не услышал, как вы подкрались. Хорошая школа, Томми мог бы вами гордиться.
– Вы сами делаете такие патроны?
– Нет, покупаю у Зинников.
– У Зинников нет такого товара.
– А вы хотя бы раз спрашивали? Можете не отвечать, я и так знаю. Раскаяние, благословение, угрызения совести – люди интересуются такими патронами куда реже, чем проклятиями и несчастьями. Зинники, скажу я вам, мастера на разные штуки! Особенно если им хорошо заплатить.
– Дядя сказал, что патроны вы делаете сами.
– Вам известно, за что Томми прозвали Шутником? То-то же! Рут встает напротив Пастора. Откидывает полу пыльника, заправляет сзади за пояс. В этом нет необходимости, сейчас Рут без кобуры. Револьвер в ее руке опущен дулом вниз. Но жест этот хорошо знаком Пастору. Он поймет, к чему клонит мисс Шиммер.
Да, он понимает.
«Как умножились враги мои!  – поет гармоника. – Многие восстают на меня…» 
– Вы же не отстанете от Пирса? – спрашивает Рут. – Вы продолжите охоту за плодом его фантазии, да?
Пастор кивает. Взгляд его полон грусти:
– Увы, это так. Долг зовет, мисс.
Он улыбается:
– А вам-то что? Вам и вашему Пирсу? Допустим, я немного постреляю в плод его, как вы изволили выразиться, фантазии. Если это плод, им ничего не будет.
– Кому – им?
– Мистеру Пирсу и его плоду. Все равно что я выстрелю в воздух.
– Мистер Пирс против того, чтобы вы стреляли по его фантазиям. Значит, я тоже против. У меня контракт, ваше преподобие. Впрочем…
– Вы готовы пересмотреть условия контракта?
– В некотором смысле.
– Например?
– Если вам захочется пострелять по плодам фантазии средь бела дня, при большом скоплении народа – так и быть, я закрою на это глаза. Стреляйте в свое удовольствие!
«Не убоюсь тем народа,  – поет гармоника, – которые со всех сторон ополчились на меня…» 
– Раньше я так и делал, – Пастор убирает инструмент ото рта. – Стрелял, мисс. Молодой был, глупый. Это закончилось для меня островом Блэквелла. Мне повезло, могли и повесить. Если я продолжу в том же духе, обязательно повесят. Свидетели с легкостью подтвердят, что я стрелял в вашего работодателя, но промахнулся. Да и вы, осмелюсь предположить, с радостью дадите показания. Нет уж, я лучше так, под покровом ночи. Или в уединенном месте, где нам никто не сможет помешать. В земле, знаете ли, пустой, иссохшей и безводной.
– Никто не сможет помешать? Вы ошибаетесь.
– Это уж как Господь рассудит. Вам это не кажется смешным, мисс?
– Шиммер, мисс Шиммер. У меня та же фамилия, что и у дяди, мир его праху. Что именно мне должно показаться смешным, преподобный? Ваша пальба по воображаемым друзьям?
– Мы, два стрелка, спорим из-за кого-то, кого нельзя привести в суд и заявить: вот пострадавший, а вот преступник! Нельзя принести мертвое тело: вот убитый, а вот убийца! Разве это не повод для смеха? Воображаемый друг? Отличное определение! Вам известно, какие ужасы творятся в Старом Свете? В Китае? Туркестане?! Там все началось гораздо раньше, там сейчас у каждого пятого есть воображаемый друг! Даже если я преувеличиваю, ангел все равно сорвал печать!
– Там светопреставление? Вы называете это так?
– В Старом Свете причина больше не влечет за собой следствие, мисс. Следствие само выбирает для себя причины! И оно все чаще останавливает выбор на таких, о которых никто и не догадывается! Время значит что-то другое, чем минуты и часы. Ты стреляешь из револьвера, а происходит выстрел из пушки, отлитой сто лет вперед…
– Сто лет вперед? Как это?!
– Сто лет назад – это вам понятно?
– Да.
– А сто лет вперед – это наоборот.
– Вы безумец, преподобный. Ваши рассуждения не выдерживают критики. Если воображаемые друзья – болезнь, разрушающая Старый Свет, если в том же Китае, как вы утверждаете, каждый пятый ходит с воображаемым другом…
– Продолжайте, мисс Шиммер.
– Эмигранты, ваше преподобие. Они должны были уже навезти сюда целый легион этих самых друзей. Плод фантазии – такой груз, что им можно набить трюмы до отказа, и еще останется уйма свободного места.
Пастор встает. Отряхивается.
– Разумный довод. Это могло бы быть, но этого не случилось. Почему? Вот вам подсказка: Англия более-менее держится. Япония. Австралия. Как думаете, почему?
– Почему?
– Острова, мисс.
– Австралия – остров? Да вы знаток географии!
– И тем не менее. Дело в воде, мисс. В больших пространствах текучей воды.
– Могу лишь повторить: вы безумец, преподобный.
– Вы когда-нибудь предлагали вашему работодателю сесть в лодку? Переправиться на другой берег реки Гудзон? Миссисипи? Делавэр? Такие, как он, даже ручей преодолевают вскачь.

«Плыть. Туда, обратно. Дальше сделка.» 
«Что за чепуха? Вы хотите захватить меня в плен?» 
«Плыть. Серая Сова велеть. Да, нет, что угодно – ты плыть.» 
Что это за подвиг – сплавать на тот берег?! 
Четверо индейцев борются с Пирсом. Висельник при виде петли – и тот вел бы себя достойнее. Хрипящий клубок катится по земле. Следом бредет пятый индеец с лодкой на плечах. 
«Мир. Туда-обратно, все хорошо.» 

Руд вздрагивает. Теплой летней ночью ей становится холодно.
– То же самое – мосты, мисс Шиммер. Им трудно проехать по мосту над рекой. Нужен хорошо разогнавшийся паровоз – или лошадь, которая несется во весь опор. На воде, над водой – они гибнут, мисс Шиммер. Чем сильнее течение, чем дольше время, проведенное на воде, над водой – тем неотвратимей смерть. Если честно, я счастлив, что воздушный шар не способен перелететь океан. Возможно, на большой высоте у них есть шанс выжить над водой… В этом случае нас бы ждали серьезные проблемы.
– Хватит!
Рут возвращается в проулок.
– Хватит, – повторяет она, прежде чем скрыться. – Вас зря отпустили из сумасшедшего дома, ваше преподобие. Но даже будь вы правы… У меня контракт. Направьте ствол шансера в сторону Бенджамена Пирса – и я всажу вам пулю в грудь. А там посмотрим, окажется она для вас проклятием или благословением.
– Китайцы, – Пастор смотрит ей вслед. – Расспросите китайцев, мисс. Не думаю, что они станут с вами откровенничать. Но мало ли?
– Китайцы? Почему не французы? Ирландцы?
– В Элмер-Крик есть французы? Я удивлен. Европейцы держат язык за зубами: боятся, что их рассказы сочтут бреднями умалишенных. Здесь не любят безумцев, мисс Шиммер. А китайцы… На болтовню диких азиатов не обращают внимания. Они ведь и саранчу едят, вы в курсе? Восьмая казнь египетская, фараон – и тот, почитай, сдался. А они едят и нахваливают…
На Ривер-Роуд голос Пастора уже не слышен. Зато слышна гармошка. Какой псалом, не разобрать. У магазина Фостера в такт подвывает собака.

Глава четырнадцатая

Черный ход. – Беженцы. – Рулетка мистера Киркпатрика. – Бароны-разбойники. – Послание в телеге. – Джошуа Редман не останется в долгу! 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Джошуа Редман бредет по прерии.
На востоке небо бледнеет, выцветает. Летние ночи коротки, скоро рассвет. Тахтон уехал далеко вперед, нечего и пытаться его догнать. Сейчас одинокий всадник подъезжает к лагерю. Придерживает кобылу, чтобы никого не разбудить.
Джош слышит приглушенный тряпками стук копыт Красотки – так ясно, словно это негры из Алабамы лупят в свои барабаны, распевая гимны. Сам Джош не производит ни малейшего шума. Ага, тряпка на правом переднем копыте лошади размоталась или порвалась. Это копыто звучит громче, звонче. Но в лагере – одни сонные глухари: никто не окликнет, не поднимет тревогу.
Едва различимые шорохи, дыхание, шепот.
Это еще что? Индейский дозор? Трое, нет, четверо – один такой тихоня, что даже Джош не сразу обнаруживает его присутствие. Индейцы затаились в высокой траве. Следят за лже-Редманом? Похоже на то. Лошади шошонов стреножены, дремлют стоя в ложбине ярдах в трехстах к западу. Изредка фыркают, топчутся на месте.
Заметить дозор краснокожих? Когда индейцы не желают выдать своего присутствия? Лучшим следопытам фронтира это удавалось один раз из ста!
Увы, сэр, Джошуа Редману сейчас не до гордости. Невидим и неслышим даже для индейцев, Джош бредет дальше. Запах серы преследует его по пятам. По мере приближения к лагерю серная вонь делается отчетливей. Это от тебя смердит, адский выкормыш?!
И словно в ответ:
– Стой, кто едет!
– Руки держи на виду!
– Назовись!
Надо же! Парни в лагере оказались бдительней, чем можно было предполагать. Джош хлопает себя бесплотной ладонью по лбу: ну конечно! Взрыв на шахте посреди ночи! Если выстрел могли и не услышать, то когда шарахнула динамитная шашка – все проснулись на десяток миль в окру́ге!
– Это я, Редман, – тахтон откликается как ни в чем не бывало. – Опустите стволы, еще пристре́лите меня ненароком!
– Малыш?!
– Ты куда ездил?
– Взрыв слышал?
– А это точно был взрыв, Бенни?
– А что еще?
– Ну, может, гром…
– Потому и ездил, что слышал. Я отлить вышел – и тут ка-ак бабахнет! Я сразу на Красотку – и погнал. На пару миль отъехал – никого, ничего. Ну, я плюнул и вернулся.
Тряпки! Тряпки на копытах Красотки! Сейчас парни их заметят. Начнут задавать вопросы, возникнут подозрения… Эй, дружище! Ты что, переживаешь за мерзавца-тахтона? Увы, сэр. У мерзавца мое тело. Если его продырявят или вздернут, куда мне возвращаться?
Вдруг тахтон не соврал? Вдруг он и впрямь пустит Джоша обратно? Подлецу веры нет, но на что еще надеяться, сэр? Силой его из тела не выгонишь – знаем, пробовали…
Лже-Редман едет мимо промысла, удаляясь от троицы дозорных. Предрассветная мгла, высокая трава – тряпок не заметили. Тахтон спешивается, сдирает тряпье с лошадиных копыт. Все, теперь лишних вопросов не возникнет.
Лагерь близко.
Котлован. Времянки нефтяников. Палатки и шалаши добровольцев. Вигвам Хью. Погасшие кострища, хибара с паровой машиной. Джош глядит себе под ноги, вздрагивает: земля под промыслом черным-черна! Это не нефть, сэр! Это тьма? Ночная тьма? Клубящийся туман похож на жирный дым от горящей нефти. Так ведь никакого пожара нет…
Есть? Был? Будет?!
«Сэр, я что – говорю и думаю, как тахтон? Может, я и вижу, как тахтон?»
Тьма пузырится в земле. Под землей. Вот откуда несет серой! Тахтон плоть от плоти этой тьмы. Он из нее вышел. Он хочет в нее вернуться? Нет, тахтон хочет чего-то другого.
Чего?
Провал в преисподнюю, черный проход…
Черный ход?!
Среди аспидных прядей и завитков что-то шевелится. Движутся, снуют зыбкие тени. Джош встает в двух шагах от края. Подойти ближе он боится: а ну как провалишься туда, в эту чертову кипень?!
Под его взглядом туман редеет, делается прозрачным, не теряя при этом своей черноты. Прозрачная чернота? Да, сэр, это похоже на безумие. Может быть, Джошуа Редман сходит с ума? Уже сошел? Давным-давно, близ горящих руин поселка амишей, когда ему встретился призрак, назвавшийся тахтоном?
Хорошо бы так, сэр! Уж лучше гнить на острове Блэквелла…
Внизу – близко и в то же время на немыслимой глубине – толпятся люди. Дюжина? Две? Сотня? Не разобрать. Вряд ли сотня, но больше дюжины. Сосчитать людей не получается, сразу начинает дико болеть голова. Люди стоят на пристани. Доски настила обуглены. По тяжкой смоляной зыби бегут фосфорические огоньки.
Если это нефть, она вот-вот полыхнет.
Люди (тахтоны?! ) одеты в рванье. Жалкие узелки, скудный скарб. Бедняги испуганы, жмутся друг к другу, с надеждой глядят вдаль. Беженцы, понимает Джош. Ждут пароход или лодку. Кое-кто из беженцев с ужасом оглядывается назад – туда, откуда они пришли. Горизонт за спинами тахтонов (людей?! ) полыхает багровым заревом. Кажется, пламя приближается.
Если пароход опоздает…
В какой-то момент беженцы делаются для Джоша знакомыми. Исчезает тахтонья угловатость, известная Редману по его снам снаружи ; закрепляются привычные черты. Отец? Мама?! Вон дядя Филип, рядом его жена Мэри, обе дочки. Старик Химмельштосс, его зять Тедди, толстяк Хеммиш. Майкл Росс, Клеменс, Освальд МакИнтайр. Среди мертвецов затесались и живые: Сэм Грэйв, старик Кэббидж, Макс Сазерленд, шериф Дрекстон, мисс Шиммер…
Я должен их спасти, понимает Джош. Мертвых и живых. Они ждут меня, моих действий. Я должен откупорить черный ход, что ведет сюда, в Осмаку, из адских глубин. Прислать за ними пароход.
Хотя бы лодку!
Гудящее пламя подступает все ближе. Там, внизу, жарко полыхает огромный нефтепромысел братьев Сазерленд. И нет добровольцев с лопатами, нет пожарной водовозки. Темные небеса не спешат разразиться громом и молниями, обрушить на пламя спасительный ливень. Если Джош ничего не сделает, не протянет руку помощи…
Черты лиц плывут перед глазами, смазываются. Превращаются в грубые деревянные заготовки, жестокие пародии на живых людей. Это не люди – тахтоны ждут в аду под землей! И ждут не Джошуа Редмана, самозваного спасителя – они ждут мерзавца-дьявола, отобравшего у Джоша его тело! Дьявол хочет вытащить бесовскую свору из пекла на землю!
Боже правый!
«Когда тахтон впервые заговорил со мной, он говорил не по-нашему. Это я слышал его так, как если бы чертов призрак свободно болтал по-английски. Сейчас я вижу ад, его родину, куда не раз попадал во сне – и вижу так, словно это Осмака, Канзас, Иллинойс: пристань, пожар, катастрофа. Близкие мне люди ждут спасения. Дьявол морочит меня, искушает! Переводит увиденное с языка на язык!»
– Сазерленд! Макс Сазерленд!
Громовые раскаты врываются в бесплотные уши Джошуа Редмана. Глас Господень рушится с самих небес:
– Сазерленд, будь ты проклят!
Джош встряхивается мокрым псом. Горящий ад, тахтоны, ждущие на обугленной пристани, меркнут, исчезают. Серная вонь истончается, пропадает. Но перед глазами полыхает пламя – не багровое, алое. Да это же восход! Солнце встает. Сколько часов он проторчал над черным провалом, глядя в бездну преисподней?!
К лагерю подъезжают всадники. Десятка два, не меньше.
Все они вооружены.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Стол орехового дерева. Столешница крыта зеленым сукном. Если поставить сверху колесо рулетки, кабинет мэра превратится в казино.
Ставки сделаны. Если нет, они вот-вот будут сделаны.
– Мистер Пирс! Рад, что вы приняли мое приглашение!
Мэр поднимается навстречу, не выходя из-за стола. Руки раскинуты в стороны – мистер Киркпатрик показывает, что готов обнять гостя, что уже фактически обнял, но в принципе не настаивает. Это в любом случае не может стать настоящими объятиями – мешает стол. Но это избавляет мэра от необходимости протягивать Пирсу руку. Похоже, кое-кто отказывал мэру в рукопожатии, ставя мистера Киркпатрика в неловкое положение.
Мэр не рискует, если не имеет гарантий успеха.
За спиной мистера Киркпатрика расположено большое окно. Кажется, что мэр – Спаситель, распятый на кресте оконной рамы. Не хватает только тернового венца.
– Ваша… э-э… Ваша спутница, мистер Пирс!
– Что вы имеете в виду?
– Отчего бы ей не подождать за дверью?
За дверью уже ждет Красавчик Дэйв. Прогуливается туда-сюда по коридору, бдительно навострив уши. Дубовая дверь не пропускает звуки, но Пирс велел Красавчику быть наготове. Мало ли кто вздумает подняться по лестнице? Мало ли что произойдет в кабинете?
Молодого стрелка Пирс собирался оставить на улице, перед входом в мэрию. Получив приглашение мэра, отчим так тщательно планировал размещение охраны, словно шел не к должностному лицу, заправляющему городом, а в логово отъявленных мерзавцев, только и думающих о том, чтобы покуситься на жизнь беззащитного Бенджамена Пирса.
Он даже учел то, что напротив мэрии через площадь размещается контора шерифа. «Надеюсь, – сказал Пирс, потирая руки, – закон никуда не денется с рабочего места. Лишний глаз нам не повредит. Лишний револьвер – тоже.»
Узнав, что Арчи, которому Пирс с недавних пор доверял, как самому себе, сгинул без следа, что лошади стрелка нет на конюшне, а скудное имущество исчезло вместе с хозяином, Пирс впал в бешенство. Разбил чашку о стену, топал ногами, брызгал слюной:
«Что? На улице дежурить некому?! Нет, правда, некому?! Где этот безмозглый кретин?! Кого я хвалил? Кого ставил в пример? Где были мои глаза?! Боже, как я обманулся в этом человеке…»
Караул, конец света.
Рут впервые видела обычно сдержанного отчима в таком состоянии. Нет, не впервые. Впервые было, когда шошоны тащили его в лодку.
– Здесь вам ничего не угрожает, мистер Пирс, – слова льются из Фредерика Киркпатрика потоком жидкого меда. – Здесь вы не просто в безопасности! Здесь вы как у бога за пазухой! Можете быть уверены! Целиком и полностью!
– Тогда в чем дело?
Пазуха бога Пирса не убеждает.
– В сущности, ни в чем. Я просто хотел отметить, что есть разговоры, которые не предназначены для чужих ушей. Я велю, чтобы в коридор принесли стулья. Для вашей прекрасной спутницы и ее напарника.
Давненько Рут не числилась по ведомству прекрасных.
– Это моя падчерица, – произносит Пирс таким тоном, словно статус падчерицы объясняет все и даже сверх того. – Дочь моей жены Эллен от первого брака. Мы с отцом Рут служили в одной компании. Меня со временем перевели в региональную контору, он же остался спарк-дилером.
Пирс вздыхает:
– К сожалению. К моему глубокому сожалению.
В другой ситуации Рут ударила бы его.
– О! – мэр расплывается в улыбке. – Это же меняет дело! Присаживайтесь, сэр! Присаживайтесь, мисс! Знай я о ваших родственных связях, я бы даже не заикнулся о том, чтобы выставить вас из кабинета! Так ваш покойный отец тоже служил в «Union Pacific Railroad»? Мистер Пирс, почему вы не сказали об этом сразу?
– Повода не было, – отчим садится в предложенное кресло. – Рут, девочка моя, возьми стул у стены. Если хочешь, можем поменяться: мне стул, тебе кресло.
Рут молча отходит к двери. Подпирает стену.
– Ну, как хочешь. Итак, мистер Киркпатрик…
– Фред. Друзья зовут меня Фредом.
– Бен. Просто Бен, к вашим услугам.
– Бен, я человек прямой, – мэр тоже садится. – Не люблю ходить вокруг да около. Кого вы хотите обмануть?
Брови Пирса ползут на лоб.
– Я? И в мыслях не держал.
– Вы явились в Элмер-Крик как рядовой спарк-дилер. Вы, человек, который стоит в шаге от места в совете директоров «Union Pacific Railroad»! И вы собрались ехать к жалкому племени индейцев, чтобы скупить их мизерные искры? Это мог бы сделать любой агент вдвое моложе вас. С меньшими заслугами, осмелюсь заметить!
У Рут галлюцинации. Она явственно слышит, как вертится, скрипит колесо рулетки. Что выпадет: красное, черное? Зеро? Какие ставки на кону?!
– Но я действительно приехал скупать искры, – Пирс забрасывает ногу за ногу. – Как вам известно, Фред, я уже побывал у индейцев. Сейчас я веду переговоры в Шанхае. Китайские искры мне тоже не повредят. Мне кажется, вы преувеличиваете мое значение в компании.
– Виски?
– Не откажусь.
Мэр выбирается из-за стола, лезет в шкаф, сделанный из того же ореха, что и стол. Достает початую бутыль «Jack Daniels», три стакана. Смотрит на Рут, прячет один стакан обратно в шкаф.
– Лимонада, мисс? Пива? Я велю принести.
Очень хочется пива. Рут отрицательно мотает головой. Тайком, когда мэр не видит, облизывает губы.
– Ваше здоровье!
Кабинет наполняется запахом спиртного. Мужчины делают по глотку.
– Итак, ваша компания, Бен. Не секрет, что «Union Pacific Railroad» тянет к нам, в Элмер-Крик, ветку из Майн-Сити. Какой секрет, если пыль столбом?
Пирс кивает: да, не секрет. Отпивает еще виски.
– Что это значит, Бен?
– Что же это значит?
– В самом скором времени ваша компания получит контроль над местными перевозками. Нефть, уголь, лес. Камень, зерно. Все на свете. Кто держит в руках дорогу, держит за горло Элмер-Крик. Вы простите мне такое сравнение?
– Легко, Фред. Отличное сравнение, надо будет запомнить.
– Двенадцать лет назад, после биржевого краха, ваша компания перешла под управление Джейсона Гулда. Мистер Гулд объединил «Union Pacific Railroad» с железнодорожными компаниями Денвера и Канзаса. Вы в курсе, что Гулда зовут бароном-разбойником? Его конкурентам и недоброжелателям фатально не везет: финансист Пратт разорился, кожевенный магнат Льюип покончил с собой, сенатор Твидд угодил под суд…
– Я слышу в вашем голосе осуждение?
– Это восхищение, Бен. Цель, как известно, оправдывает средства. Если мистер Гулд ставит цель, он как правило ее достигает. Но вернемся к теме нашей беседы! Итак, Джейсон Гулд приближается к Элмер-Крик. Помимо железнодорожных перевозок, «Union Pacific Railroad» сейчас занимается добычей угля. Я прав?
– Вы правы.
– Я также слышал, что «Union Pacific Railroad» приобретает нефтяные месторождения. Что скажете?
– Скажу, что вы снова правы.
Крутится рулетка. Прыгает, стучит шарик. Красное, черное. Восемь, двенадцать, двадцать шесть.
– Я – здешний мэр, Бен. Я намерен оставаться в этой должности долгие годы. На большее я не претендую, но и на меньшее не согласен. Для этого я должен иметь на руках козыри, которые не побить другой картой.
– Здравая позиция, Фред. Одобряю.
– Вам не купить нефтяной промысел Сазерлендов. И не надейтесь.
– Кто такие Сазерленды? Зачем мне их промысел?
– Не притворяйтесь. Вас за этим сюда и прислали. За этим вы и ездили к индейцам. Искры? Не смешите меня, Бен.
– К индейцам?!
– Это их земля. Участок принадлежит шошонам. Джефферсон думает, что если он скупил долги Сазерлендов, так он уже взял бога за бороду? Он ошибается. Кстати, его шахту можете не покупать. Пара лет, и запасы угля истощатся.
– Хорошо, – Пирс смеется. – Я не стану покупать шахту Джефферсона.
Мэр наклоняется вперед:
– Шошоны вам отказали? Я не удивлен. Знаете, почему они вам отказали?
– Девочка моя, – Пирс оборачивается к Рут. – Ты не могла бы подождать меня на улице?
На лице отчима мелькает тревога:
– Да, чуть не забыл. Дэйв пусть останется в коридоре.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Я получил твое послание, Макс! Я привез ответ!
Винчестер – точно такой же остался у Джоша дома – извлечен из седельной кобуры. Ружье лежит поперек седла Вильяма Джефферсона. Хозяина шахты сопровождает целый отряд. Двое всадников вырвались вперед, держатся на шаг позади Джефферсона. Можно не сомневаться: оружие взведено, патроны досланы – только жми на спуск. За этим, судя по мрачным лицам и блеску глаз, дело не станет.
– Ты что, пил всю ночь, Билли?
Хью встает рядом со старшим братом:
– Не проспался? Какое, к чертям, послание?!
– Мы тебе ничего не посылали! – подтягивается Эйб. – Разве что тебя самого!
Сазерленды – порох. Чиркни спичкой, взлетишь на воздух. Они тоже при оружии: два сорок пятых «Смит-Вессона» у Эйба, «Миротворец» у Макса. Ага, и саблю прихватил. Остальные подтягиваются кто с чем: револьверы, дробовики, винтовки.
– Ты, может, и не посылал, Эйб. А вот про Макса не скажу. Эй, парни! Подгоните телегу, пусть все увидят.
Добровольцы – кто на ногах, кто в седлах. Настороженно переглядываются: что происходит? В кого стрелять? Малыш! Что же ты как воды в рот набрал?!
Отряд Джефферсона расступается. К краю котлована подкатывает телега, запряженная парой кляч: пегой и гнедой.
– Где Освальд? – спохватывается кто-то.
– А ты как думаешь?
Взгляд Джефферсона толкает любопытного в грудь. Доброволец невольно делает шаг назад.
– Подойди и посмотри. Все смотрите!
Тахтон проходит между нефтяниками и шахтерами. Откидывает дерюгу, которой накрыто содержимое телеги.
– Твою мать!
Джошу не надо заглядывать в телегу. Он и так знает, что там. Тахтону тоже не надо, но он вынужден притворяться. И притворяется мастерски, надо признать.
Подходят Сазерленды, добровольцы. Лица всех и прежде весельем не блистали, а тут и вовсе чернеют. Джереми Стокс тащит с головы шляпу. Тахтон спешит сделать то же самое, украдкой косится через плечо. Джош смотрит туда же: ага, на холме, ярдах в пятистах, замерли трое верховых. Индейский дозор, шошоны. Четвертый тоже с ними, просто не показывается.
Шошоны хотят, чтобы их видели. Зачем?
Лицо тахтона искажает едва уловимая гримаса досады. Имей Джош такую возможность, врезал бы кулаком по этому лицу. Распоряжается как своим, чертово отродье! Зубов бы не пожалел, махнул сплеча…
Бойся своих желаний. Они могут исполниться.
Джош превращается в кулак. Летит в собственное лицо, врезается, как и хотел, со всей силы. Врывается внутрь, заполняет плоть, как вода заполняет флягу, опущенную в бурный ручей. С трудом удерживается на ногах: ублюдок не соврал! Обещал пустить обратно – и пустил!
Надолго ли?
– Эй, Малыш!
– Ты что, с Джефферсоном пил? Ноги не держат?
– В обморок намылился?
Если бы не два трупа в телеге, Джоша подняли бы на смех. Это ерунда. Это мы стерпим, сэр. Надо что-то делать. Бежать? Нет, тахтон догонит, отберет тело. Надо что-то делать прямо здесь! Иначе начнется смертоубийство. Ты власть, закон, у тебя на груди латунная звезда. Ты ничего не знаешь. Ничего не знаешь, понял? Ты спал, перед рассветом услышал взрыв, выехал оглядеться…
– Кто нашел тела? – слышит Джош собственный голос.
Главное, не сболтнуть лишнего. Вот трупы. Заместитель шерифа пытается разобраться. Если поймут, что он в этом замешан… Расскажи Джошуа Редман всю правду – его даже не отправят на остров Блэквелла. С двумя мертвецами на руках? Вздернут прямо здесь, не отходя от котлована.
То-то Дрекстон порадуется!
– Мы нашли. Я и мои люди: Свитти, Джонс, Фергюсон…
– Где? Когда?
– Ты взрыв слышал, Малыш?
– Все слышали! Это что, у вас на шахте рвануло?
– У нас! На шахте! Вот он, – Джефферсон остервенело тычет пальцем в мертвого Освальда. Впору поверить, что дыру в груди мальчишки пробуравил этот самый палец, – динамит в шахту кинул. А вторую шашку не успел. Клеменс мерзавца подстрелил – и сам нож словил.
– Выходит, они прикончили друг друга?
– Выходит, так.
– А ведь ерунда выходит, мистер Джефферсон, – Джош взвешивает каждое слово. – Зачем молодому МакИнтайру взрывать твою шахту? Ну скажи мне, зачем?
Джефферсон уже не говорит. Джефферсон рычит:
– Затем, что он не сам до этого додумался! Сопляка подослали!
– Кто же, по-твоему, его подослал? Я?
Джошу не хочется задавать этот вопрос. Он заранее знает ответ, знает, что произойдет дальше. Но ему не оставили выбора. Так бывает в узком переулке, когда погоня дышит в спину, свернуть некуда, а впереди ждет засада. И ты несешься со всех ног в отчаянной надежде проскочить.
Пару раз проскакивал, было дело.
Сабля. Сабля на поясе Макса Сазерленда. «А ведь мы аккурат на месте Граттанова побоища стоим!» Черная бездна под ногами. Тахтоны на пристани. Ждут невесть чего…
Нашей бойни?!
«Почему тахтон вернул мне тело? Знал ведь, что я не допущу кровопролития, и все равно вернул. Тут дело нечисто, сэр…»
– Остынь, Малыш! Причем тут ты?
– Тогда кто? Шериф Дрекстон?
– Ты мне голову не морочь! Сазерленды подослали, вот и весь сказ!
Перевесившись с лошади, Джефферсон достает из телеги динамитную шашку с трехфутовым шнуром. Демонстрирует ее всем собравшимся.
– Что ты несешь, Билли?! Совсем мозги пропил?!
– Ты, Макс, глотку не дери. Знаю я, на какие дела ты мастак…
– Я? Подослал?! Да этот парень вообще не из моих людей! Он из городских, его Малыш привел…
Джошу не по душе, что стре́лки переводят на него. А что ему здесь по душе?
– Мистер Джефферсон, вы можете доказать свои обвинения? По-вашему, Макс Сазерленд подослал на шахту Освальда МакИнтайра с динамитом? Или вы желаете обвинить в этом меня? В любом случае потрудитесь привести доказательства.

4
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Пальцы Джефферсона костенеют на прикладе винчестера. Хозяин шахты буравит Джоша тяжелым взглядом медведя. Пристрелит, не откладывая в долгий ящик? Убить заместителя шерифа на глазах у толпы – верная дорога на виселицу. Нет, Вильям Джефферсон не идиот. В один миг он меняет медвежью ипостась на лисью:
– Малыш, я тебя ни в чем не обвиняю.
– Уже лучше, мистер Джефферсон.
– Зачем тебе взрывать мою шахту? Уверен, ты тут никоим боком.
«Уверен? Зря. Хотя по большому счету ты прав: Джошуа Редман тут действительно никоим боком. Будь проклят день, когда я заговорил с тахтоном!»
– …а у Макса на меня зуб, Малыш. Я ему вчера кое-какие бумажки показал. Сильно они ему не понравились, значит. Верно, Макс? Вот и решил намекнуть старине Джефферсону: не суйся, мол.
– Отлично, мистер Джефферсон. Очень убедительно. Кроме ваших предположений, у вас есть какие-нибудь доказательства?
Сазерленды одобряют. Малыш на их стороне, гип-гип-ура! А значит, и городские тоже. Самому бы Джошу такую уверенность, сэр!
– Доказательства, Малыш? Да разве я бы приехал к тебе без них?!
Лицо Джефферсона вот-вот треснет от ухмылки:
– Свитти, зайди с козырей!
Долговязый Свитти, похожий в своем замшевом пиджаке и засаленном цилиндре на поиздержавшегося щеголя, выезжает вперед. Достает из-за пазухи охотничий нож с белой костяной рукоятью. О да, сэр, Джошуа Редман узнаёт этот нож! Им тахтон убил охранника Клеменса. Проклятье! Вот он, главный козырь Джефферсона!
– Это нож Макса! Где ты его взял, паскуда?
– В яблочко, Эйб! – Джефферсон пропускает оскорбление мимо ушей. – Этим ножом зарезали беднягу Клеменса! Когда мы нашли тело, нож торчал из его шеи! У меня шесть свидетелей! Хоть сейчас подтвердят под присягой!
– Ты!
Глаза Эйба наливаются кровью, как у быка:
– Это ты все подстроил, гнида хитрая! Ты был у нас вчера! Ты украл Максов нож! Ты нашу нефть поджег! Богом клянусь, ты! А теперь хочешь нас подставить? Парни, пожар – его рук дело!
Все усилия Джоша идут прахом.
– Не стрелять!
Лошадь Джефферсона шарахается прочь. Хозяин шахты чудом остается в седле.
– Никому не стрелять!
Щелкает взводимый курок. Каким-то чудом, врезавшись плечом в бешеного Эйба, Джош успевает перехватить руку с револьвером. Палец застревает между курком и рамой. Эйб жмет на спуск, боек впивается в кожу и мясо.
Выстрела нет.
«Смит-Вессон» заклинило пальцем, вот потеха! Джош хихикает, с ужасом понимая, что это смешок безумца, и сразу же получает кулаком по ребрам. Нет, сэр, Джошуа Редман не останется в долгу! Эйбу прилетает локтем в скулу и коленом в причинное место. Что скажешь, приятель? Эйб натужно сипит – при желании это можно счесть удовлетворительным ответом – складывается пополам, падает на колени. Джош отбирает у Сазерленда револьвер, высвобождает палец. Из дырки, пробитой бойком, сочится кровь. Отшвырнув оружие прочь, Джош вновь склоняется над неудавшимся стрелком, намереваясь отнять у него и второй револьвер.
Это спасает Джошу жизнь.
– Малыш, сзади!
Что-то со свистом проносится над головой. С Джоша слетает шляпа. Старший из Сазерлендов рычит, замахивается саблей во второй раз. На Максе повисают двое: шутник Стокс и толстяк Хупер, средний из троицы братьев-фермеров.
Хлопает выстрел. Еще один.
К удивлению Джоша, на этом балаган заканчивается. Пятерку главных буянов обезоруживают добровольцы. Им помогают – чудо, не иначе! – те из Сазерлендов, что повменяемей. Макс саблей располосовал Стоксу руку, но над порезом уже трудится Хупер: поливает рану виски из серебряной фляжки, туго бинтует. Судя по лицам пациента и врача, гонорар, который запросил бы за лечение доктор Беннинг, теперь пойдет на восполнение запасов виски.
Кому-то прострелили сапог. К счастью, пуля прошла меж большим и указательным пальцами, еле-еле оцарапав везунчика.
Скрученный в три погибели Макс рычит, плюется и поносит на чем свет стоит Джоша, Джефферсона, шерифа, добровольцев, угольную шахту – и почему-то свою собственную нефть. Если дать ему продолжить, сэр, свету определенно не выстоять! Эйб скулит, ему не до брани. Остальные, на чьей бы стороне они ни были, лишь мрачно зыркают исподлобья да кусают губы.
– Браво, Малыш!
Джефферсон аплодирует. Он делает это долго, ожидая, нет, требуя реакции. К нему никто не присоединяется, даже его люди.
– Вижу, город не зря тебе платит. Теперь вези этих нефтяников в тюрьму! Пусть их допросят как следует и выбьют правду.
– Не так быстро, мистер Джефферсон. Вы действительно считаете, что в голове у Макса Сазерленда соображения меньше, чем у дохлой трески?
– Да!
Кто-то смеется. И смолкает под хмурыми взглядами мужчин.
– Зря, мистер Джефферсон. Если бы Макс сделал то, в чем вы его обвиняете – разве он оставил бы вам такую явную улику?
– Еще как! Удирал в спешке, не успел забрать нож!
– Это значит, что Макс лично подорвал вашу шахту? Своими руками убил Клеменса?
Джефферсон сдает назад:
– Зачем своими руками? Дал нож мальчишке вместе с динамитом.
– Тогда и я вас спрошу: зачем? Зачем Максу Сазерленду давать юному Освальду такой приметный нож? Кстати, как по-вашему, хлипкий парень справился бы со здоровяком-охранником?
– Значит, с Клеменсом справился Макс!
– Ложь! – орут Сазерленды. – Макс был с нами, когда рвануло!
– Да вы и под присягой сбрешете, лишь бы братца выгородить!
– Его видели!
– Все видели!
– У добровольцев спроси, придурок!
– Тихо!
Джош перехватывает инициативу:
– Сейчас мы доставим тела убитых в Элмер-Крик. Вы, мистер Джефферсон, и вы трое, – Джош указывает на Макса, Эйба и Джека Сазерлендов, – поедете со мной. Все расскажете шерифу: кто, когда и где был, и кто может это подтвердить. Коронер осмотрит тела и даст заключение. Мы покараем виновных по закону, без стрельбы и поножовщины! Всем ясно?
Как ни странно, всем ясно.

Глава пятнадцатая

Летучие голландцы. – Водолазное дело. – Яичница с беконом. – Икают ли призраки? – Семь всадников, два трупа и плод фантазии. – Веселие сердца моего. – Быть ближе к Господу. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Что вы здесь делаете, ваше преподобие?
Пастор сидит на крыльце конторы шерифа. Сидит вольготно, как в кресле, вытянув длинные ноги. Когда преподобный меняет позу, полы его длинного, чертовски заношенного пыльника волочатся в пыли, подтверждая название плаща. Это нимало не волнует Пастора. Так, наверное, сидят в парикмахерской, размышляя о чем-то приятном, пока цирюльник правит бритву на ремне.
– Добрый день, мисс Шимммер. Вы прекрасно выглядите.
– Давайте угадаю: вы здесь случайно, просто мимо шли. Разве ваше место не в церкви – или в салуне?
– Почему не на площади? Я осматриваю достопримечательности Элмер-Крик.
– Мэрию? Контору шерифа?
Контора, похоже, пуста. А может, закону в щекастом лице шерифа Дрекстона нет дела до того, что бродяга с воротничком священника расположился на казенном крыльце самым наглым образом, как у себя дома.
Пустует не только контора, но и площадь. Кудлатый пес, развалясь на земле в непристойной позе, выкусывает блох. За дальним забором, привстав на цыпочки, толстая женщина развешивает белье драгунского полка. Не то чтобы драгуны носили какие-то особенные подштанники, просто количество и качество белья рождает в воображении образ полка кавалерии после долгого марша. Проехал зеленщик с тележкой капусты. Дремлют манекены в «Универсальном магазине Фостера»: платье с оборками, костюм из твида. Сквозь стекло оружейной лавки видно, как прибирается Абрахам Зинник.
Тишь да гладь.
– Говорят, если стоишь между мэрией и конторой шерифа, надо загадать желание. Обязательно сбудется. Не слыхали о таком, мэм?
– Нет.
– Зря. Вы упускаете шанс.
– Скажите что-нибудь менее банальное, преподобный.
– Я слишком стар для всего этого дерьма. Но ведь кто-то должен, а? Как считаете, это уже не так банально?
– Должен стрелять по воображаемым друзьям? Да, это банальностью не назовешь.
– Присаживайтесь, мисс Шиммер. В ногах правды нет.
Пастор хлопает ладонью по крыльцу рядом с собой. Рут уже готова отказаться, но чувствует подозрительный кураж. Наверное, сказывается возбуждение последних дней.
– Почему нет? Благодарю, ваше преподобие.
Сев, она первым делом глядит на балкон второго этажа мэрии. Как и предполагалось, отсюда, с улицы, сквозь оконное стекло виден лишь потолок кабинета, да и то частично. Ага, вон затылок и плечи мистера Киркпатрика. Перила перекрывают бо́льшую часть обзора. Должно быть, когда мэр распинал сам себя на кресте рамы, он был вполне досягаем для выстрела. Рут встает, смотрит, снова садится. Нет, даже стоя, даже поднявшись на крыльцо, нельзя прицелиться в отчима. Нельзя стрелять в то, чего не видишь. Иначе шансер Пастора уже давно рявкнул бы пару раз. Вот если бы отчим подошел к мэру, встал с ним по одну сторону стола, ответил на объятие, рукопожатие, заговорил бы о чем-то, не отпуская руки – тогда в Пирса вполне можно было бы стрелять.
…нет, не в Пирса. В его воображаемого друга. Отчиму не обязательно подходить к столу, к окну, выходить на балкон. Достаточно, чтобы это сделал плод его фантазии. Для шансфайтера отчим сейчас белый, как первый снег, в него и не прицелишься толком. Но воображаемый друг…
Что я делаю, ужасается Рут. Что?! Неужели я представляю себя на месте этого скорбного умом служителя Господа?! Прикидываю угол стрельбы? Ищу пути отступления, возможность уйти безнаказанной?!
– Отличная позиция, преподобный. Вы должны были попытаться.
– Стрельба по окнам мэрии? – Пастор серьезен. Лишь в уголках глаз разбегаются лукавые морщинки. – Зеленщик, женщина с бельем – свидетели. Мне не дадут уехать из города. Если уеду, отправят погоню.
– Скажете, что палили божьими благословениями по голубям на крыше. К вам не придерешься. Нет трупа, нет раненого, нет мотива для покушения.
– Вы просто чудо, мэм.
– Благодарю.
– Красота и практическая сметка? Редкое сочетание. Вы уверены, что не хотите составить мне компанию?
– Жаль, что Арчи раскаялся.
– Почему жаль? Раскаяние – путь к спасению.
– Пирс был прав, дозор на улице не повредил бы. Пока вы здесь, я не вернусь в кабинет.
– Тут мягче, чем в кабинете мэра? Я имею в виду, тут мягче стелят?
– Гораздо. Тут пуховая перина.
– Скажите, мисс Шиммер, вы что-нибудь смыслите в водолазном деле?
Вопрос застает Рут врасплох.
– Меньше, чем ничего.
– У меня был приятель, француз. Матрос с клипера Нидерландского Ост-Индского братства. Вы, надеюсь, слышали о «летучих голландцах»? Разумеется, это не только голландские флотилии, но ярлык приклеился, не оторвать.
«Летучие голландцы»? Да, Рут в курсе, о ком говорит Пастор. Целые флоты, чья жизнь проходит в море. Люди палуб, люди трюмов; люди мачт и пароходных труб. К берегам Старого Света – да и вообще к берегам! – «летучие» пристают редко, в укромных, заранее оговоренных местах. Забирают продовольствие, воду, одежду, оружие. Расплачиваются жемчугом, золотом, драгоценностями, поднятыми с затонувших кораблей прошлого. Платят, случается, и деньгами – или ценным имуществом – полученными от иммигрантов. Если кто-то бежит от ужасов безумия, охватившего родные земли, в Новый Свет, и готов рассчитаться за услугу – «летучие голландцы» подбирают благодарных пассажиров в безопасных портах или прямо в море, с лодок, переполненных беженцами.
Сама Рут никогда не встречалась с моряками. Все, что она знает о братствах флотилий, скитающихся по волнам, рассказал ей дядя Том.
«Дело в воде, мисс, – слышит она голос Пастора, хотя преподобный молчит и улыбается. Этот голос так похож на дядин, что Рут начинает сомневаться, кого она слышит на самом деле. – В больших пространствах текучей воды. На воде, над водой – они  гибнут. Чем сильнее течение, чем дольше время, проведенное на воде, над водой – тем неотвратимей смерть.»
Раньше способ существования «летучих голландцев» казался Рут причудой, неким плохо объяснимым извращением. Сейчас она думает иначе. Извращение? Причуда? Или беспощадная необходимость?!
– Француз, – задумчиво повторяет преподобный. – Водолаз. Спускался на дно за сокровищами. Работу, которую вы бы сочли увлекательной, он считал каторжной. Не выдержал, сошел на берег в заливе Санта-Моника, остался у нас. Все, что я знаю о водолазных костюмах, я узнал от него. Началось это дело, как в церкви – с колокола…
Пастор – отличный рассказчик. Слушая его, Рут представляет себе все так живо, словно видит воочию. Тяжеленный колокол Галлея, под которым прятался человек. Поршневой насос Папена, восполняющий запас воздуха. Дубовая бочка Летбриджа. Костюм де Бова с парой шлангов: для вдоха и для выдоха. Шлем с иллюминатором Клингерта. Скафандр Зибе с тяжелыми башмаками. Система иллюминаторов братьев Кармагноль. Дыхательное устройство Флюсса…
– Зачем вы мне это рассказываете, ваше преподобие?
– Вам неинтересно?
– Интересно. И все-таки – зачем?
– Ваш работодатель… Вы когда-нибудь смотрели на него взглядом шансфайтера?
– Это не ваше дело! Это не ваше чертово дело!
– И все-таки: да или нет? Если да, мисс Шиммер, то ответьте: мистер Пирс еще сохранил разметку для стрельбы из шансера – или стал чисто белым?
Рут вскакивает:
– Я не стану отвечать на ваш вопрос!
Она не знает, почему интерес Пастора привел ее в бешенство.
– Они улучшают нас, мэм. Переделывают, перекраивают. Воображаемые друзья трудятся над своими спутниками, не покладая рук. Колокол, бочка, скафандр. Насос, шланги, дыхательное устройство. Шлем, свинцовые башмаки. Они готовят человека, как водолаз готовит костюм. Иначе водолазу не выжить во враждебной среде. Иначе тому, кого вы называете плодом фантазии, не выжить здесь, в мире, созданном Господом. Когда скафандр готов, мы, шансфайтеры, видим, как разметка исчезает, сменяется ослепительной белизной. Такой костюм  неуязвим для шансера. Такой костюм  пригоден для длительного существования под водой.
– Это сказал вам ваш француз?
– Шарль большей частью говорил о водолазном деле. Я – о призраках, сопутствующих некоторым людям. Все остальное – наши общие умопостроения. Аналогии никогда не бывают верны до конца, мэм, даже аналогии священного писания. Но они помогают уловить суть дела.
– Где вы познакомились с вашим французом?
– В сумасшедшем доме, где же еще? Мы делили комнату на двоих.

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

«Только без паники! Дело плохо, да. Но когда это Джошуа Редман опускал руки и сдавался, сэр?! Есть ли у чертова отродья слабые стороны? Даже у самого дьявола они есть. Сатана терпеть не может святой воды, молитв, распятий и храмов Господних! Тахтона этим не проймешь – проверено, сэр. Но чего-то же он боится?» 
Лошади шагом плетутся по пыльной дороге. Ехали бы быстрее, да клячи еле тащат груженую мертвецами телегу. Разговоров не затевается: народ буйный, едва остыл. Слово за слово, глядишь, сорвались на драку.
Выехать с промысла удалось не сразу. Джош на мыло изошел, пока добился требуемых уступок. Бешеные Сазерленды дали слово, что не станут ни в кого стрелять, если их развяжут. Джефферсон согласился, что его людям в городе делать нечего. Для визита к шерифу вполне хватит двоих сопровождающих и возницы на телеге. Раненый Стокс ехать к доктору отказался наотрез. Хупер согласился возглавить отряд на время отсутствия Джоша. Добровольцы после доброго получаса обезьяньих воплей согласились, чтобы их возглавил Хупер…
Джош смотрит назад через плечо.
Парней Джефферсона на промысле уже нет – они удаляются в сторону Коул-Хоул. Нефтяники заняты своим делом, добровольцы вернулись к прерванному безделью. Дозор шошонов бесследно исчез – никто и не заметил, когда. Тахтона тоже не видать, но это ничего не значит. Мерзавец хуже индейца: может объявиться в любую минуту.
«Чего ты боишься, подлец? Кого? Ты боишься мисс Шиммер! Кто мне талдычил, что она опасна? Ага, принято…» 
Джош загибает один палец.
«Ты боишься ее отчима-саквояжника. Сам же и проговорился, помнишь?» 
Джош загибает второй палец.
«Кто еще? Что еще?» 
Налетает порыв горячего ветра. Швыряет в лицо дорожную пыль вперемешку с цветочной пыльцой, принесенной из прерии. От ароматной горечи перехватывает дыхание. Люди чихают, кашляют, спешат прикрыть рты и носы шейными платками. Думали, если шагом ехать, пыли меньше будет? Держи карман шире! Чинук тут как тут, только вас и поджидал, приятели!
Ветер, дорога. Самое время пораскинуть мозгами, сэр.
«Ты кого-то унюхал, так? Здесь, поблизости, или в городе, не знаю. Ах, как ты скакал, прежде чем сигануть с крыши и выбить меня из тела! Тебе словно углей горячих в задницу сыпанули! Места себе найти не мог! Неужели есть кто-то, кто для тебя пострашнее мисс Шиммер и ее отчима?» 
Джош загибает третий палец. Разгибает, снова загибает. В задумчивости смотрит на палец.
«Может, это мисс Шиммер в нашу сторону направлялась? Вот ты, гаденыш, и запаниковал. Никакого третьего, только эти двое. А она в итоге мимо проехала…» 
Солнце превращает осмакские равнины в сковородку, а людей и лошадей на ней – в яичницу с беконом. Что там у нас в небесах, сэр? Нет, ангелов не видать. Вместо божьих посланцев в белесом небе парит одинокий гриф – зловещий черный крест.
Джош плюет через левое плечо, торопливо крестится. Жаль, тахтону крестное знамение – что мертвому припарки.
«Мертвому. Припарки. Ты как с цепи сорвался, подонок! Два мертвеца уже есть. Три, если с Большим Майком. Не верни ты мне тело на промысле, такие бы припарки начались – только успевай трупы считать! Если ты этого и добивался – зачем позволил мне все замять? Если не хотел побоища – зачем всех стравливал? Зачем убивал?!» 
Впереди виднеется окраина Элмер-Крик.
«Зачем, а? Захватываешь мое тело, возвращаешь… Прямо не тело, а индейская земля! Пришел, подружился, попросил разрешения; подкинул ружьишек да огненной воды; наградил дурными болезнями, вытеснил в резервацию, обосновался как у себя дома… Адский выкормыш!» 
Красотка спотыкается на ровном месте. Джош кувырком летит через голову кобылы, прямо под копыта. Мир – безумная круговерть: небо, земля, облупленный задок телеги с покойниками…
Привет, старина Дэн Такер:

– Старина Дэн Такер в город въехал орлом:
Верхом на козле, вместе с гончим псом.
Но тут пес гавкнул, козел скакнул,
Старину Такера лбом об пень саданул!

Не лбом об пень – и на том спасибо! Джош падает на четвереньки посреди дороги. Он должен был отбить себе колени, ободрать ладони, но боли нет. Выворачивая шею, Джош оглядывается – и видит самого себя, восседающего в седле как ни в чем не бывало.
Ублюдок! Вышиб одним пинком!
– Чего тебе от меня надо, чертово семя?!
Красотка наступает на Джоша правым передним копытом. Джош захлебывается криком, но копыто беспрепятственно проходит сквозь него. Тем не менее, он спешит откатиться в сторону, прочь с дороги.

– Отвали, старина Дэн Такер, ну же?!
Ты опоздал к своему ужину!

Следующий куплет песенки о Дэне Такере известен всем, и Джошу в том числе. Хоть песенка и комическая, от мысли о том, что и с ним может случиться нечто подобное, на Джоша нападает нервная икота. Икота у призрака? А почему нет, сэр? Вам много известно о призраках? Болтаете с ними ночи напролет? Точно знаете, что они не икают?
Ах, так вы с призраками не знакомы? При всем уважении, сэр, тогда не лезьте со своими дурацкими замечаниями!
Мимо Джоша, содрогающегося от икоты, в город въезжают Джефферсон с его людьми, братья Сазерленды, телега с трупами и тахтон в теле бравого помощника шерифа. Хозяина тела эта сволочь опять игнорирует.
– За что ты меня ненавидишь?! – кричит Джошуа Редман в спину самому себе. Была бы у него глотка, ей-богу, сорвал бы. – Что я тебе сделал?!
О чудо! Тахтон придерживает лошадь.
«Ты заблуждаешься,  – шелестит осенняя листва, беззвучная для всех людей на свете, кроме Джоша. – Я не испытываю к тебе чувств. Никаких чувств, добрых или злых. Я вообще не испытываю чувств в твоем понимании. Ни к тебе, ни к кому другому здесь. Все мои чувства, необъяснимые для тебя, направлены на мне подобных. Ты не поймешь эти чувства, не приклеишь к ним ярлык. То, что ты принимал за чувства, те нотки, какие ты слышишь сейчас в моем голосе, я позаимствовал у тебя. Если хочешь, назови их крадеными. Иначе ты бы меня не понял, не услышал, не поверил. Ты – моя одежда, без которой мне здесь не выжить. Теплый плащ в стужу, сапоги на каменистой тропе. Много ли у тебя чувств к своим штанам? Рубашке? Башмакам? Да, ты для меня важнее башмаков. Но эта важность не делает тебя кем-то, заслуживающим моих чувств. Она делает тебя чем-то, а к чему-то я равнодушен. Даже если оно приносит мне пользу, если я нуждаюсь в нем – какая разница?» 
Красотка трогается с места.
«Я и сейчас отвечаю тебе,  – доносится до Джоша, – не потому, что этого велят какие-то чувства. Это диктует здравый смысл. Наши отношения перешли в новую фазу, ты должен ясно понимать, что к чему. Не трать силы на страдания или надежду, не расходуй себя зря. Будь неподалеку, я еще пущу тебя в мое тело. Если ты временами не будешь возвращаться, ты погибнешь раньше, чем следует. Расточишься, иссякнешь. Так иссяк бы я, не встретившись с тобой. Это факт, сцепка причины и следствия, а вовсе не моя благодарность. Благодарность – чувство. А я, как уже было сказано, не испытываю чувств по отношению к тебе.» 
Будь неподалеку, повторяет Джош слова приговора. Я еще пущу тебя в мое тело. Иначе ты погибнешь раньше, чем следует. Сэр, он так и сказал: мое  тело! В смысле, его… Джош поднимается на ноги, плетется следом за отрядом. Если бы кто-нибудь видел сейчас мистера Редмана – речь о настоящем  Джошуа Редмане! – ни за что не дал бы ему его двадцати семи лет.
Все сорок, сэр.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Рут смеется. Хохочет и не может остановиться. Хрюкает, утирает слезы, сгибается в три погибели. Смех лишает ее сил. Это ужасный смех, он – родной брат истерики.
Мисс Шиммер никогда не видела приютов для умалишенных. Все, что она сейчас представляет себе, вышло из-под пера мистера Диккенса, но воображение делает это реальным в большей степени, чем личный опыт. Грязные палаты ничуть не лучше тюремных камер. Гримасничает идиот, дергая себя за длинные волосы. Маньяк скалит зубы, указывает на что-то мосластым пальцем. В столовой, где давно никто не ест, заперта женщина. У нее тяга к самоубийству, но в пустой, лишенной мебели столовой можно разве что разбить себе голову о стену. Блуждают взгляды, на лицах – дикость, ожесточение. Все доступные развлечения – кусать губы да грызть ногти. Да, еще можно бросать в воздух свои колпаки, стоя у окна и глядя на пароход, идущий по проливу. Снаружи идет дождь, внутри все покрыто плесенью. Одно счастье – если ты молод и признан всего лишь нравственно-неуравновешенным, тебя могут учить полезным ремеслам. На практике это значит, что женщин отправят стирать белье в сарай, полный удушливых испарений, а мужчин бросят в каменоломню.
И в этом аду два человека, француз с клипера Ост-Индского братства и священник, убийца галлюцинаций, беседуют о водолазных костюмах – и о людях, превращенных ныряльщиками, явившимися из преисподней, в водолазные костюмы.
Рут все еще смеется.
Пастор следит за ней. Пастор – сама доброжелательность.
– Я рад, что вам весело, мэм. Шарль тоже смеялся. Радовался, что сумасшедший дом, служивший нам пристанищем, расположен на острове.
– Странный повод для радости, преподобный. Не находите?
– Я бы нашел, но в поведении Шарля имелась система. Текучая вода, помните? Плод фантазии не мог последовать за Шарлем в приют Блэквелла. Разве это не чудесно? Шарль не был шансфайтером, в отличие от меня. Ему оставалось только прятаться.
Пастор кладет руку на револьвер:
– Я – другое дело.
Со стороны въезда в Элмер-Крик слышится шум. За поворотом дороги возникает облако пыли. Оно приближается, дробится, распадается на фрагменты. Семь всадников, отмечает Рут. Первым едет знакомый ей молодой помощник шерифа. Остальных Рут не знает. За кавалькадой тащится телега, запряженная парой тощих кляч. Возница лениво взмахивает хлыстом: раз, другой. Безнадежное дело – добиться от лошадей хоть какой-нибудь бодрости не смогли бы и трубы Иерихона.
– Зачем вам все это? – спрашивает Рут, прежде чем всадники подъедут ближе. – Стрельба по воображаемым друзьям? Правы вы или нет, какая разница? Чем они мешают вам, преподобный?!
– Есть законы, которые нельзя преступать, мэм. У тела, дарованного нам Господом, не должно быть две души. Если одна бродит рядом с телом, она должна погибнуть. Если этого не сделать, погибнет мир.
В поведении Пастора есть система, как и в поведении француза-водолаза. Жаль, эта система недоступна для Рут.
Телега останавливается на площади. Всадники сбились в кучу, оставаясь в седлах. Атмосферу, царящую между ними, не назовешь дружелюбной. Если всадники в чем-то и едины, так это в недоумении, с которым смотрят на Рут и Пастора. Помощник шерифа спешивается, подходит к крыльцу.
Редман, вспоминает Рут. Джошуа Редман.
– Мэм, – помощник прикладывает два пальца к шляпе. Он нервничает, но вряд ли это связано с людьми на крыльце. – Ваше преподобие. Прошу прощения за беспокойство, но нам срочно нужен шериф. Не могли бы вы продолжить вашу беседу в другом месте? В салуне прибираются, но для вас, я уверен, столик найдется.
Пастор остается на месте:
– Если вы к шерифу, так его в конторе нет.
– А вы случайно не знаете, где мистер Дрекстон?
– Случайно знаю. Мы перекинулись парой слов, когда он уходил. Он у вдовы Махони, забирает свежую выпечку. Сказал, вернется после полудня.
Разговор обманчиво спокоен, как «глаз бури». Помощник шерифа упорно глядит в землю, глаза Пастора бегают по сторонам. Кажется, что преподобный кого-то ищет, кого-то шустрого, быстрого, малозаметного. Расслабленность позы не может обмануть Рут: Пастор собран, Пастор готов к любому повороту событий. Он что, разволновался из-за всадников? Телеги? Отсутствия шерифа?!
Помощник шерифа тоже чует опасность. Он вздрагивает, когда губная гармоника выпрыгивает из кармана Пастора, словно револьвер из кобуры.
«Как умножились враги мои! – поет гармошка. Третий псалом ускоряется, чтобы оборваться на полуслове. – Многие восстают на меня, многие говорят душе моей: «Нет ему спасения…»» Взгляд шансфайтера. Талант шансфайтера.
У Рут нет необходимости смотреть на Джошуа Редмана таким взглядом. Она и без этого прекрасно помнит, что случилось на днях в «Белой лошади».

⁂

«Вы не поверите, мисс Шиммер, но перед вами другой человек…»
Мистер Редман не похож на схему разделки коровьей туши. Исчезли области: светлые, красные, темные. В контуре, обозначающем границы мистера Редмана, кипела чистая белизна. Ни единого пятна темнее парного молока из-под коровы.
Захоти Рут пальнуть из шансера – не нашла бы куда.
– Что с вами, Рут? У вас такой вид, будто вы увидели привидение.
Тень.
Зыбкая тень рядом с помощником шерифа.
Джошуа Редман. Душа общества, миляга-парень, улыбка до ушей. Кто поверит, что ты жить не можешь без своего воображаемого друга?
«Они улучшают нас, мэм, – наслаивается поверх воспоминания хрипловатый голос Пастора. Он звучит нараспев, как если бы Пастор читал проповедь. – Переделывают, перекраивают. Готовят человека, как водолаз готовит костюм. Иначе водолазу не выжить во враждебной среде. Иначе тому, кого вы называете плодом фантазии, не выжить в мире, созданном Господом. Когда скафандр готов, разметка исчезает, сменяется ослепительной белизной. Такой костюм  неуязвим для шансера. Такой костюм  пригоден для длительного существования под водой…»

⁂

– Не вздумайте стрелять, – одними губами предупреждает Рут.
На счастье Пастора, помощник шерифа отошел к своему отряду. Слов мисс Шиммер он не слышит, да и никто не слышит, кроме преподобного. Один из всадников кажется Рут знакомым: здоровенный медведь с кучерявой бородой и вьющимися кудрями до плеч, в армейской шинели и шапке-конфедератке. Жилет грозит лопнуть под напором могучего брюха, шейный платок мог бы послужить парусом рыбачьей лодке. Рут пытается вспомнить, в каком лесу ей довелось встречать медведя, не может и бросает это пустое занятие.
Какая разница? Все люди где-то встречались.
– Они вас убьют. Семь человек при оружии. Вам не благословить всех из ваших шансеров. Они на взводе, вы же видите? Им только дай повод…
Пружина, взведенная в Пасторе, ослабевает.
– Семь человек, мэм. Два трупа, – он кивает на телегу. – Видите контуры под покрывалом? Семь человек, два трупа и один бойкий плод фантазии. Куда же ты запропастился, а? Прячешься, почуял неладное? Как умножились враги мои!
– Везите тела к доктору Беннингу! – командует помощник. – Я подъеду позже. Заберу коронера и сразу к доктору…
Возница разворачивает телегу.
– Сделка? – предлагает Рут. – Вы открываете охоту на воображаемого друга мистера Редмана, я вам не мешаю. Вы же в свою очередь обещаете мне оставить в покое плод фантазии мистера Пирса. По рукам, преподобный?
«Гордые крайне ругались надо мною, – поет гармошка, – но я не уклонился от закона Твоего. Нечестивые поставили на меня сеть, но я не уклонился от повелений Твоих…»
– Это значит «да», ваше преподобие?
Пастор встает:
– Это значит «нет», мэм. Господь не зря привел меня в Элмер-Крик. Откровения Его я принял как наследие навеки, и они – веселие сердца моего.
Из здания мэрии выходит Бенджамен Пирс в сопровождении Красавчика Дэйва. Оба ждут, пока всадники уедут с площади. Пирс вертит головой, ищет Рут. Обнаружив ее в компании Пастора, делается мрачней тучи. Похоже, ему чертовски хочется вернуться в мэрию, укрыться за крепкими стенами.
– Не хотите ли испытать судьбу, преподобный? – Рут тоже встает. – Возьмитесь за шансер и проверим, кто из нас быстрее. А Дэйв подтвердит на суде под присягой, что вы представляли собой угрозу жизни моему отчиму. Остров Блэквелла послужит отягчающим обстоятельством. Расскажете судье про француза, судья оценит. Кстати, в следующий раз занимайте позицию на крыше. Оттуда легче стрелять по кабинету.
– Вы просто чудо, мэм, – Пастор прячет гармошку. – Я, значит, беру лестницу, лезу на крышу. Внизу зеленщик катит тележку. Кричит: «Ваше преподобие, что вы там делаете?» Нет, не зеленщик – шериф. «Ваше преподобие, куда это вы вскарабкались? Зачем?!» Одарите меня советом, мисс Шиммер: что мне ответить? Сказать, что я перепутал крышу с церковной кафедрой?
Рут идет через площадь. Оборачивается на ходу:
– Скажете, что хотели быть ближе к Господу.

Часть четвертая
Новая банда Джошуа Редмана

Глава шестнадцатая

Волк в овечьей шкуре. – Шанс с шансером. – Жизнь и смерть невидимки. – Большая неудача. – Банда Безумного Джерри. – Как убить тахтона? 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Стук плотницких молотков в Шанхае.
Он отдается в ушах Джоша грохотом выстрелов. Побоище, не случившееся у промысла, догнало Джошуа Редмана в Элмер-Крик. Строительная пальба мешает слышать, о чем говорят тахтон и долговязый человек с воротничком священника.
Впрочем, не важно, о чем они там говорят.
Нет, сэр, это не обычный проповедник. Это вообще не проповедник! Волк в овечьей шкуре? Джошуа Редман готов руку дать на отсечение – хоть призрачную, хоть живую! Пусть ее отрубят тахтону, одетому в его тело. Может, хоть тогда тахтон сбежит? Бросит испорченный костюм, отправится искать себе новый?
Похоже, если бы тахтон мог – он бы уже сбежал отсюда на край света, подальше от бледного как смерть проповедника с двумя револьверами под заношенным пыльником.
С двумя шансерами.
Проклятье, думает Джош. Я их вижу ! Новые самовзводные кольты – тридцать восьмая «Молния», как у мисс Шиммер, и сорок пятый армейский «Фронтир». Вижу, несмотря на то, что проповедник запахнул плащ и не спешит демонстрировать оружие окружающим. Компанию святоше на крыльце составляет мисс Шиммер. Ее шансер я тоже вижу – в отличие от обычного «Миротворца» на поясе. Вижу, хотя плащ женщины скрывает оба револьвера.
Патроны, сэр!
Патроны в барабанах подсвечивают шансеры, как огонек запального шнура подсвечивал динамитную шашку у входа в шахту. В кольтах проповедника полыхает дичайшая, убийственная белизна. Так, наверное, сияют ангелы, которые есть свет. В шансере мисс Шиммер блестит чистейший, чернейший антрацит из Коул-Хоул – родной брат темноты, которая царила в преисподней, разверзшейся под нефтепромыслом.
Трудно сказать, какой кошмар ужасней – сияние преподобного или тьма мисс Шиммер.
– Мэм. Ваше преподобие. Прошу прощения за беспокойство…
– Если вы к шерифу, так его в конторе нет.
Впервые Джош понимает тахтона. Понимает? Да он его чувствует , как самого себя! Тахтона просто трясет от страха. И Джоша трясет. Нет, сэр, Джошуа Редману не стыдно признаться в этом. Вас бы на мое место, сэр! Вы еще спросите, от кого Джошуа Редман спрятался за широкую спину тахтона! От проповедника, от кого же еще?! Клянусь, сэр, он меня видел! Зыркает по сторонам, ищет, высматривает. Хорошо хоть мисс Шиммер не интересуется призраками…
Черт, они похожи, как брат и сестра! Чертами лица? Нет. Оба шансфайтеры? Нет. Оба в пыльниках? Нет. Что-то роднит их в гораздо большей степени.
Что?!
Вопрос, так и не получив ответа, птицей вылетает из бесплотной клетки Джошевой головы, гонимый страхом. Она опасна, сказал тахтон про мисс Шиммер. Сейчас, разгуливая вне тела, Джош тоже чует опасность, исходящую от женщины. Это не менее реально, чем ветер или стук молотков. Но проповедник… Он нагоняет на Джоша безотчетный ужас. Если выбирать, с кем иметь дело, Джош предпочел бы вдову Махони или Кэтти, шлюху из «Белой лошади». Но если выбирать между этими двумя, не отвлекаясь на вдов и шлюх, Джошуа Редман предпочел бы мисс Шиммер.
Иметь дело, сэр? Я правда это сказал?!
– А вы случайно не знаете, где мистер Дрекстон?
– Случайно знаю. Он у вдовы Махони, забирает свежую выпечку…
Тахтон сказал, она его видела. Видела , сэр! Мисс Шиммер, так может, вы увидите и меня?! Кто прыгал и орал, пытаясь привлечь чье-нибудь внимание? Джошуа Редман, мэм! Мисс Шиммер, вы мой шанс!
Шанс с шансером.
Проповедник тоже видел Джоша, в этом нет ни малейших сомнений. Но попадаться ему на глаза нет ни малейшего желания. Так вот кого почуял тахтон, когда скакал на крыше хибары! За несколько миль почуял, запаниковал. Боишься проповедника, адское отродье? Жаль только, что я, Джошуа Редман, боюсь его никак не меньше.
Мисс Шиммер, вы – другое дело. Главное, расстаньтесь с этим божьим стрелком…
Разговор завершен. Тахтон приподнимает шляпу, чуток испорченную Максовой саблей, поворачивается к святоше спиной. Это стоит тахтону чудовищных усилий, но он справляется. Нога за ногу тащится к телеге, когда на самом деле ему страсть как хочется нестись стрелой, вскочить в седло, умчаться прочь из Элмер-Крик.
В Мексику, сэр. Никак не ближе.
– Везите тела к доктору Беннингу! Я подъеду позже…
Джош тоже отступает, прячась за тахтоном. Перескакивает за телегу, укрывается за лошадьми братьев Сазерленд. Ф-фух, кажется, пронесло! Глазастый проповедник его не заметил.
– …заберу коронера и сразу к доктору.
– Какого черта мы все попремся к доктору, Малыш?! – Максу Сазерленду решительно не нравится все, что происходит. Но возразить по существу ему нечего. – Тела Питер доставит, без проблем. Мы будем ждать в «Белой лошади».
– Хорошо. Глядишь, пока управимся с телами, и Дрекстон объявится.
Все разъезжаются. По-прежнему прячась за лошадьми, Джош добирается до переулка между мэрией и домом голландца Ван дер Линдена. Приседает за оградой: вовремя, сэр! Из мэрии выходит саквояжник в сопровождении охранника. Он недовольно оглядывается в поисках мисс Шиммер.
Женщина машет ему рукой. Порыв ветра треплет ее пыльник и волосы, выбившиеся из-под шляпы. Придерживая шляпу, Рут что-то говорит проповеднику и направляется через площадь к своему отчиму.
Солнце, пыль ветер.
Выгоревшее небо над головой.
Земля прожарена солнцем, утрамбована до состояния камня. Одинокая женщина с парой револьверов шагает через площадь. Каждый шаг звучит в ушах Джоша колокольным набатом. Проповедник задает вопрос, глядя в спину мисс Шиммер. Ветер уносит его слова.
Женщина оборачивается:
– Скажете, что хотели быть ближе к Господу!
Преподобный улыбается. Мисс Шиммер этого уже не видит: она отворачивается раньше. Помедлив, святоша тоже оставляет крыльцо и скрывается в боковой улочке.
Джош выжидает. Его трясет от нетерпения, но он держит себя в руках. О чем мисс Шиммер беседует с отчимом, ему неинтересно. Саквояжник с охранником идут к гостинице; Рут, помедлив, следует за ними, не слишком торопясь догнать отчима.
Вот он, шанс! Она одна, никто не помешает, не отвлечет ее внимание. Главное, ей не нужно ни перед кем притворяться, делать вид, что она никого не видит! Да, сэр, вы правы! Кому охота, чтобы его – ее! – приняли за сумасшедшую?
Джош выскакивает из засады. Забегает вперед, загораживает дорогу:
– Мисс Шиммер! Это я, Джошуа Редман!
Машет руками, как ветряк. Скачет козлом. Вертится волчком:
– Вы меня узнаёте? Вы меня видите?!
Рут Шиммер проходит сквозь Джошуа Редмана. На лице женщины лежит печать задумчивости. Она смотрит перед собой невидящим взглядом. Во всяком случае, не видящим Джошуа Редмана!
Как же так? Тахтон утверждал, что она его видела!
– Мэм! Рут!
– Не трудитесь, молодой человек, – произносят за спиной. – Она вас не видит и не слышит. Во всяком случае, сейчас.

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Мистер… Мистер Пирс?!
Признать в этом человеке саквояжника, лощеного джентльмена с замашками «хозяина жизни» – нет, это решительно невозможно. Ведь только что его видел, сэр! Из мэрии вышел, в гостиницу направился. Весь из себя преуспевающий, при охране…
Дорогущий щегольской пиджак – манекен в витрине сдох бы от зависти! – протерся до подкладки. Обшлага рукавов обтрепались. На локтях – прорехи. По краям топорщится бахрома ниток. Жилет исчез, нет жилета. Рубашка измята, вся в неопрятных пятнах. Хорошо, если только от кофе. Левая брючина обгрызена понизу. На колене правой зияет дыра. Ботинки разбиты вдрызг, жалобно просят каши.
Одежда – ладно.
Куда хуже та метаморфоза, что произошла с самим мистером Пирсом. Шляпу саквояжник потерял, ветер ерошит клочья седых волос. Редкой живой изгородью они обрамляют шишковатую лысину, всю в старческих пятнах и мелких пунцовых гнойничках. Борода и бакенбарды серые, грязные, мышиные. Кажется, что Пирс не мылся добрых полгода. На лицо страшно смотреть. Кожа – жеваный пергамент. Струпья, язвы. Мутные глаза, в уголках желтые комочки гноя. Отвернитесь, сэр. Не смотрите, не надо. Боюсь, вас стошнит.
И все же без сомнения это он, отчим мисс Шиммер.
– Что с вами, мистер Пирс?!
– То же, что и с вами, молодой человек.
Слова производят волшебное действие. Лишь сейчас Джош замечает, что сквозь мистера Пирса просвечивает здание «Универсального магазина Фостера». Мистер Пирс стремительно выцветает, бледнеет со всеми своими ботинками, рукавами, штанинами, глазами и бакенбардами. Он делается даже более прозрачным и зыбким, чем тахтон вне тела Джошуа Редмана. Не человек, не призрак – так, колыхание воздуха в жаркий день. Морщин и язв теперь не разглядеть, дыры и прорехи становятся недоступны взору, болезненность делается неуловимой. При должном воображении можно даже счесть, что к мистеру Пирсу вернулся прежний респектабельный вид.
Понятные-непонятные слова тахтона. Фигуры в черном омуте преисподней. Смена обликов: угловатые бесы, обычные люди, знакомые Джошу. Смертельно больной, заживо разлагающийся старик. Бледный, едва различимый призрак, готовый истаять и расточиться в любую минуту. Это уже не цветочки, сэр, это ягодки! Ягоды с одного адского поля! Сам дьявол подрядился к Джошуа Редману в переводчики. Сатана толкует свои хитромудрые штучки на понятном английском, переворачивает карту то джокером, то рубашкой кверху.
Смеется:
«Гляди, тупица! Это чтобы ты смог уразуметь, что к чему!»
– Вы тоже призрак, сэр?
– Увы, молодой человек.
– Джошуа Редман, сэр. Заместитель шерифа.
Трудно найти слова, которые прозвучали бы глупее. Тем не менее, мистер Пирс улыбается.
– Рад знакомству, мистер Редман. Поверьте, я действительно рад. Наконец-то я могу поговорить с кем-то, кто меня понимает. Вы читали «Необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка»? Впрочем, неважно. Какое это счастье – встреча с человеком, который видит и слышит меня в этом гнусном облике! С человеком, кто не принял бы меня за умалишенного, окажись я в своем теле.
– Она! Ваша падчерица! Почему она меня не заметила?!
– А должна была?
– Тахтон сказал: она его видела!
– Тахтон? Выходит, они все так себя называют. Мой тоже назвался тахтоном, когда мы встретились в Чикаго. Слыхали о великом пожаре? Сотни людей погибли, да. Я бежал к берегу Мичигана, желая укрыться там от огня, и наткнулся на него… Проклятая корова!
– Корова, сэр?
– Корова семейства О’Лири. Она опрокинула керосиновую лампу, с этого все и началось.
Старческая болтливость невыносима. Хуже только старческое слабоумие. В преклонном возрасте такое случается, сэр. Бенджамен Пирс не только выглядит как древний старик, он и ведет себя так же.
– Простите, сэр! И все-таки, почему ваша падчерица меня не заметила?
– Рут? Не заметила, конечно… Как вы сказали, вас зовут?
– Редман, Джошуа Редман, сэр. Признаться, я огорчен до глубины души. Она видела моего тахтона. Я надеялся, увидит и меня.
– Ну да, ну да, я вас понимаю… Жизнь невидимки – самое отвратительное, что только можно представить. Нет, смерть невидимки еще отвратительней! Посмотрите на меня, мистер Редман. Нет, лучше не смотрите. Я умираю, знаете ли. Мне уже недолго осталось.
– Ваша падчерица. Мисс Шиммер. Рут.
– Да?
– Вам известно, почему она меня не увидела?
Джош говорит раздельно и внятно. Не торопясь. Делая паузы. Акцентируя каждое слово. Прежде чем продолжить, он ждет, чтобы сказанное дошло до собеседника. Так говорят с умственно отсталыми. С маленькими детьми. Со стариками, впадающими в детство.
– Рут? Моя девочка?
Мистер Пирс растерянно моргает. Впору поверить, что его только что разбудили.
– Вы знаете, что она у меня шансфайтер?
В голосе отчима звучит гордость.
– Знаю, сэр.
– Ну и вот.
– Что – вот?!
– Вот почему она вас не видела. Она смотрела на вас как обычный человек, мистер… Редман?
– Да, мистер Редман.
– Она смотрела на вас не так, как смотрят шансфайтеры перед выстрелом.
– Точно!
Джош хлопает себя призрачной ладонью по призрачному лбу. Спасибо Пирсу, но мог бы и сам догадаться!
«Она видела. Смотрела. Они так смотрят перед тем, как выстрелить. Она думала, ты цель. Не видела тебя-цель. Видела: некуда стрелять. Видела меня.» 
Надо заставить Рут Шиммер посмотреть на Джошуа Редмана так, как смотрят шансфайтеры перед выстрелом. Но как это сделать? Старик тут вряд ли поможет. Проповедника, чтоб он сгорел, и заставлять не надо, но проповедник Джоша не устраивает. Этот посмотрит и сразу пальнет в тебя несчастьем размером с племенного быка. Какие тут разговоры?
– Спасибо, сэр! Простите мое любопытство, но давно ли вы находитесь в таком прискорбном состоянии?
– О, я многое могу вам рассказать, юноша! Давно ли?
Мистер Пирс в задумчивости морщит лоб. Из язвы над правой бровью вытекает капля гноя. Срывается, падает в пыль у ног старика. С шипением пузырится, испаряется. Джош ждет зловония, но запаха нет. Когда он вновь обращает внимание на мистера Пирса, тот – бесплотная тень. Неужели тень стала бледнее, чем до того?
– Год? Больше? – бормочет старик. – Я пытался! Пытался вернуться. Он еще пускает меня в тело. Жаль, это случается все реже. Поначалу я был ему нужен… Он сам говорил! Мол, буду пускать! Это нужно нам обоим! Теперь не нужно. Ему не нужно… Я скоро умру, мистер Редман. Мне недолго осталось…
Год, вздрагивает Джош. У меня есть год, или даже меньше. Потом я превращусь в разлагающуюся слабоумную развалину. «Если ты временами не будешь возвращаться, ты погибнешь раньше, чем следует. Расточишься, иссякнешь.»  Гаденыш, ты умолчал о том, во что я превращусь, прежде чем расточиться!
Нет, Джошуа Редман не намерен смиренно гнить заживо. Только не Джошуа Редман, сэр!

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Молодой человек! Мистер Редман! Вы ведь не уйдете?
– Не уйду, мистер Пирс. По крайней мере, сейчас.
– Я так давно ни с кем не беседовал по-человечески. Умоляю вас…
– Я не уйду, мистер Пирс.
– Вы не пожалеете! Я старше вас, я многое могу вам рассказать… Только давайте присядем, с вашего позволения? Вон там, на крыльце. В последнее время ноги меня плохо держат.
– Конечно, мистер Пирс. Идемте.
До крыльца Бенджамен Пирс ковыляет целую вечность. По дороге от его штанов отваливаются неприятного вида лохмотья. Шипят в пыли, исходят желтоватым дымком, расточаются. Мистер Пирс разваливается на глазах – это не фигура речи, сэр, и дело не в штанах.
Наконец старик с кряхтением усаживается. Джош устраивается рядом. Вечереет, ветер закручивает пыль смерчиками, гоняет их по площади. Он словно создает собственных призраков, играет с ними, а когда ветру наскучивает забава, бросает творения на произвол судьбы. И те оседают на пропеченную солнцем землю безжизненными горстками праха.
Вот так и мы, с тоской думает Джош. Пирс что-то бормочет, но Джош не вслушивается: обычная старческая болтовня, сэр, ничего интересного. Впрочем, кое-что привлекает его внимание.
– Что вы сказали, сэр? Хочет сделать это снова?
– Да, хочет. Опять! Он уже делал это, но дело сорвалось. Он хотел вытащить целую сеть рыбешек, а вытащил только одну.
– Вытащил? Нельзя ли поподробнее, сэр?
– Бойня, юноша. Банда Безумного Джерри. Вы должны были слышать. Они уходили от погони, федеральные маршалы висели у них на хвосте. Банда захватила поселок старателей. Людей заперли в церкви: мужчин, женщин, детей. Мерзавцы велели маршалам убираться, иначе они подожгут церковь. Маршалы тянули время, пытались вести переговоры… К ним подошло подкрепление, а бандиты исполнили свое ужасное обещание. Федералы кинулись гасить огонь, началась пальба. Погибло девятнадцать человек. В основном, от пуль, и еще трое задохнулись в дыму. Церковь удалось потушить, большинство выжило. Из банды живьем взяли четверых, в том числе Джерри. Их повесили в Рокфорде под аплодисменты зрителей. Но тахтон был недоволен. «Малая неудача, – сказал он. – Мало смертей, огня, боли. Нужно больше! Я смог эвакуировать одного…»
Угловатые фигуры. Ждут на пристани в черных глубинах преисподней. Чего ждут? Эвакуации?! А старик-то приходит в себя. По крайней мере, болтает связно, не дурит.
– Он эвакуировал другого тахтона?!
– Да. Я его видел, другого. И своего видел. Как он был зол! Одного ему мало, он хочет вытащить всю свою семью. Всю свою бесовскую семейку! Для этого здесь ему нужна большая неудача. Много смертей, боли, огня. Удача и неудача, сказал он. Как полюса магнита, орел и решка у монеты. Он был так зол, юноша, что говорил без умолку. Если здесь – неудача, там, в аду, откуда он пришел – удача. Удача, мистер Редман! Открывается лазейка, черный ход. У нас решка, у них орел. Им везет, они сбегают из пекла. В Элмер-Крик он нашел новое место, уже почти готовое. На этот раз у него получится, можете не сомневаться! Много крови, мистер Редман, много смертей. И много удачи снизу, в аду. Разве это не удача – сбежать из ада?
– Об этом он договаривался с мэром? Мистер Киркпатрик с ним заодно?!
На крыльцо, не видя беседующих призраков, вступает шериф Дрекстон, открывает дверь конторы. В руках у шерифа объемистый бумажный пакет. Из пакета тянется одуряющий аромат свежей выпечки. Бенджамен Пирс умолкает, ноздри его раздуваются. На изъязвленном лице проступает вожделение.
– О-о-о! Какой волшебный запах! Я обожал яблочные пироги, которые пекла наша кухарка! Попробовать кусочек – и можно умирать спокойно…
Дверь за шерифом захлопывается. Но флюиды пирога, испеченного вдовой Махони, еще долго висят в воздухе. Тоже, если задуматься, своего рода призрак.
– Мистер Пирс! Сэр!
– А? Что?
– Простите, сэр, но вы отвлеклись. О чем договаривался ваш тахтон с мэром Киркпатриком? Это связано с большой неудачей? С бойней, которую он намерен учинить?
– А, это? Нет!
Пирс машет рукой. Движение стоит ему неожиданно больших усилий. Закашлявшись, он надолго умолкает. К счастью, не навсегда:
– Это пустяки. Они говорили о нефтепромысле. Я… вернее, тахтон… Короче, Бенджамен Пирс, кто бы сейчас ни носил это имя – представитель «Union Pacific Railroad». Компания тянет в Элмер-Крик ветку из Майн-Сити. Когда компания придет сюда, она все приберет к рукам. Ваш мэр это отлично понимает. Кресло под ним шатается, он хочет договориться.
Пирс умолкает. Похоже, он потерял нить повествования.
– Вы говорили о нефтепромысле, сэр. При чем тут нефтепромысел?
– Мэр купил – или вот-вот купит, я так и не понял – тот участок, где качают нефть. Он предлагает компании сотрудничество. Прямые поставки нефти по льготной цене, режим благоприятствования в Элмер-Крик и окрестностях… Он хочет стать деловым партнером «Union Pacific Railroad».
– Как это – купит? Как это – купил?
– Как у нас все покупают, молодой человек? За деньги, разумеется.
– Что? Сазерленды продадут свой участок? Вы с ума сошли! Да они скорее всадят в покупателя фунт свинца, чем подпишут купчую!
– Вы совершенно правы, друг мой! Разумеется, не продадут! – смех Бенджамена Пирса дребезжит, как пустая жестянка. – И знаете, почему? Потому что это не их земля.
– А чья же?
– Индейская.
– Чепуха! Сазерленды подали заявку. Год назад или около того!
– Подать они могли что угодно, мистер Редман, даже доллар нищему. Гомстед-акт не распространяется на индейские территории. Но можно купить землю непосредственно у индейцев. Что ваш мэр и сделал или вот-вот сделает. Он еще смеялся над каким-то… Джефферсоном, так? Этот Джефферсон, по мнению мэра, круглый дурак. Он скупил долговые расписки Сазерлендов и думает, что промысел у него в кармане. А земля-то Сазерлендам не принадлежит! За долги он в лучшем случае заберет ржавый насос и драные палатки! Вы понимаете, о чем я?
Джош понимает. Если сказанное Пирсом – правда, очень скоро на нефтепромысле схлестнутся обманутый Джефферсон и его люди, бешеное семейство Сазерлендов и отряд добровольцев, собранный по приказу мистера Киркпатрика. Всем нужен этот чертов промысел! По закону, не по закону – никто так просто участок не отдаст.
Еще эти индейцы…
Нет, иначе: еще этот тахтон! Хуже: два тахтона, сэр! Что нужно им? Один хочет открыть черный ход в преисподнюю. Другой, похоже, хочет этот черный ход присвоить, отобрать у конкурента. И оба хотят эвакуировать наверх своих.
Семью? Ладно, пусть будет семья.
Большая неудача наверху ради большой удачи внизу. Бойня на решке ради спасения на орле. Девятнадцать мертвецов – тахтон мистера Пирса счел это число недостаточным. Сколько будет на этот раз?
У каждого своя семья, сэр. Каждый рвет глотку за своих.
Призрак Джошуа Редмана встает. Смотрит на кровавый ком солнца, катящегося к горизонту. Оборачивается к призраку Бенджамена Пирса:
– Вам известно, как убить тахтона?

Глава семнадцатая

Божество пяти дорог. – Доллар падает в раю. – Люби каприз за ваша деньги. – Китайские танцы и карабин Кольта. – Тень на крыше. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

В бакалее семьи Ли ничего не изменилось.
Коробки, жестянки, мешки. Перец, соль, сахар. Мука, крупа, кофе. Бутыли с маслом. Ящики с сушкой. Вечерние сумерки, забираясь в окна и растекаясь по лавке, подтвердили бы и на суде под присягой: товар остался прежним. Керосиновая лампа на прилавке, светильники в виде бумажных фонарей, подвешенных к потолку – Рут помнит это по своему первому визиту в бакалею. Единственная разница заключается в том, что сейчас в лампе и фонарях пляшут язычки пламени.
– Закрываться, – уведомляет Рут мистер Ли.
Он изучает какие-то деловые записи, держа листок бумаги близко к лампе и тычась в него носом. Мистер Ли близорук, но очков не носит: наверное, экономит деньги. Рут на зрение не жалуется, света ей тоже хватает, но прочесть, что написал бакалейщик, она не смогла бы даже под угрозой повешенья.
Столбцы иероглифов; китайская грамота.
– Закрываться, да. Вас обслужи, мэм. Вас обслужи в любой время.
Он улыбается, показывая зубы кролика. Кажется, под верхнюю губу мистера Ли засунули ватный валик.
– Заходить. Не стоять на порог.
Рут шагает в лавку. Взгляд ее, хочет того Рут или нет, неизменно возврается к алтарю девяти миров – чертовым весам, над которыми еще недавно колдовал горбатый тесть бакалейщика. Весы выглядят холодными, покинутыми. В чашках не горит огонь, пепел и золу тщательно вычистили. Древесный порошок тоже убрали. Если бы Рут не видела, как дым, искры и огонь поднимались вверх, от чашки к чашке, она бы сейчас не обратила на алтарь никакого внимания.
Китайская грамота; китайские весы.
– Что покупай, мэм?
– Ничего. Хочу поговорить.
– С дикий китаёза? Такой образованный мэм? Я удивляй.
– Пастор дал мне совет расспросить вас. Он предупредил, что вы вряд ли станете откровенничать. Пастор… Я не знаю, как его зовут.
– У-сен.
– Что?
Бакалейщик откладывает записи:
– У-сен, воин-монах. Мы зовем его так. В нем живет Ву-Дао: божество пяти дорог, заклинатель демонов. Белое лицо, острый меч. Значит, это он послал вас к нам?
– Да.
– Я не ошибся. Моя жена не ошиблась. Я считал, что в первый раз мы наговорили вам лишнего: я и моя жена. Тесть очень сердился, ругал нас. Теперь я вижу, что мы не ошиблись. Вы тоже у-сен, вы стоите на перекрестке пяти дорог.
– Воин-монашка? Вы слишком хорошего мнения обо мне, мистер Ли.
– Чаоксианг.
– Что?! Еще одно божество?
– Это мое имя. Зовите меня Чаоксианг, я буду признателен.
Рут пытается. Нет, она честно пытается.
– Извините, – сдается она. – Лучше вы останетесь мистером Ли. Ваше имя, от которого у меня оскомина… Оно что-то значит?
Китаец смеется:
– Чаоксианг – «ожидающий благосостояния». Думаю, это издевательство. Я все жду и жду, мэм. И вряд ли дождусь. Так что вы хотели у нас узнать?
Со стороны харчевни, примыкающей к лавке, раздается стук. Довольно громкий стук, учитывая, что стены гасят звук. И ритмичный, хотя ритм непривычен для ушей Рут. Музыка? Если да, то китайская.
– Моя жена, – объясняет бакалейщик. – Ужин закончился, люди ушли. Мэйли прибирается, не обращайте внимания. Спрашивайте, я в вашем распоряжении.
– У вас в Китае правда такие ужасы, как рассказывают?
– То, что рассказывают, лишь малая часть нашего ужаса. Его надо пережить, чтобы говорить правду. Но те, кто пережили, предпочитают молчать. Ужас не в крови, мэм, не в смертях, болезнях или насилии. Настоящий ужас приходит тогда, когда ты не знаешь, чего ждать. Ты подбрасываешь мяч, но он не падает. Рождается ребенок, но он старик. Праздничные ракеты взрываются фейерверком, но это осколки, зазубренная сталь. Еда не всегда еда, вода не всегда вода. Любимый человек не всегда любимый – и не всегда человек. Причины и следствия, мэм. Война между ними – вот настоящий кошмар. После такой войны, как и после любой другой, устанавливается новый миропорядок. К сожалению, нам больше нет в нем места. Мы плесень, чужаки, приживалы. Дымом и искрами мы уходим наверх, заражаем собой следующий мир. Вот, я рассказал вам. Вы что-нибудь поняли?
– Нет. Но мне страшно.
– Никто не понимает. Но вам хотя бы страшно. Остальные даже не дослушивают до конца. Что путного может сказать дикий китаёза?!
Не знаешь, чего ждать, мысленно повторяет Рут. Подбрасываешь мяч, но он не падает. Рождается ребенок, но он старик. Еда не всегда еда, вода не всегда вода…

– Искры. Мой отец скупал их сотнями. 
– Это чудо, Рут. Крошечное чудо. Если я подкину серебряный доллар, каков шанс, что выпадет решка? 
– Не знаю. Пятьдесят на пятьдесят? 
– Каков шанс, что монета встанет на ребро? 
– Один из тысячи? 
– Каков шанс, что доллар вообще не упадет? Повиснет в воздухе? 
– Так не бывает. 
– А если у тебя такая искра? 
– Тогда бывает. Но долго монетка не провисит. 
– Значит, если искра, тогда бывает? Вот я и говорю: искра – это крошечное чудо. А чудо – нарушение вероятности. Разлом в коре причин и следствий. Исключение из правил. 

Китаец не мешает ей вспоминать. Возвращается к своим записям, прибавляет огня в лампе. Это кстати, потому что от размышлений у Рут темнеет в глазах. Еще этот стук! Если миссис Ли прибирается, то вряд ли в доме после уборки останется хоть одна целая миска. Плотники, заколачивающие гвозди – вот что рождает в памяти этот проклятый стук. Плотники с молотками, а не маленькая женщина с тряпкой.
– Давно вы перебрались в Америку?
– Шесть лет назад. Представьте себе пристань, мэм. Идет дождь…
Рут представляет. Слова китайца ее разум превращает в звуки, цвета, запахи. Идет дождь, мокрые доски блестят от влаги. Погода скверная, залив Бэйбу ходит ходуном. Люди сбились в кучу, дети плачут. Кто-то умер, его оттаскивают прочь. Кто-то болен, его гонят. В тесноте трюмов болезнь хуже пожара. Старик-тесть держится на ногах только благодаря дочери. Мэйли крепче, чем может показаться со стороны. Жалкие пожитки: узлы, заплечные мешки. Место ограничено, много не возьмешь. Деньги; да, деньги. Они еще есть; скоро их не будет. Часть отдадут лодочникам, рисковым парням, которые доставят беженцев на корабли братства. Эмденское королевское прусское братство, они берут меньше британцев и голландцев. Правда, и пароходы дрянь.
– Когда лодки доставили нас на борт, я целовал палубу. Знаете, почему? Я ехал в рай. Подброшенный доллар в раю всегда падает, мэм. Ну, почти всегда. Не повисает в воздухе, не превращается в вырванный зуб. Если подбросить, он падает. Разве это не счастье?
Доллар, думает Рут, содрогаясь. Мистер Ли почти дословно повторил сказанное дядей Томом. Как же, должно быть, ужасна жизнь там, где исключения – правило?!
– Среди вас были люди с воображаемыми друзьями?
– Извините, с кем?
– С демонами, – исправляется Рут. – Яомами, Мо-Гуями?
– Яомо, – повторяет китаец. – Мо-Гуй. Да, были. Те, кто приобрел такого спутника недавно. Если прожить с яомо достаточно долго, если позволять ему оказывать тебе услуги – ты перестаешь быть хозяином самому себе. Такого человека Мо-Гуй не пустит на пристань. Это уже не человек, мэм, это костюм. А костюм не ходит, где ему вздумается. Если же ты сошелся с яомо не слишком давно, если обладаешь свободой воли… Демон сбежит, когда ты сядешь в лодку. Нет, он сбежит раньше – когда поймет, что ты собрался делать. Если он останется, он умрет. В лодке, на корабле Мо-Гуй не выдержит и пяти минут. Даже если человек, одержимый яомо, вернется на берег раньше, чем демон скончается…
«Дело в воде, мисс. На воде, над водой они гибнут. Чем сильнее течение, тем неотвратимей смерть.» 
Так ли безумен Пастор, как это кажется?
– Допустим, он вернулся на берег раньше. Допустим, демон остался жив. Чем это грозит человеку, мистер Ли? Чем это грозит демону?!
Китаец беззвучно смеется:
– Представьте, мэм: вы шили себе выходной костюм…
Платье, думает Рут. Ладно, пусть будет костюм.
– Вы кроили ткань, строчили швы. Пуговицы, карманы. Вы долго трудились, вы очень старались. От этого костюма зависела вся ваша дальнейшая жизнь. И вот вас в вашем чудесном костюме бросили в реку, полную топляка. Вы не утонули, выплыли. Но костюм размок, разлезся, порвался о сучья. Отлетел лацкан, карман висит собачьим ухом. Чинить этот костюм встанет дороже, чем сшить новый. Я ясно выражаюсь, мэм?
– Пребывание в воде, над водой нарушает связь Мо-Гуя и человека?
– Да. Шить новый костюм – это время. Яомо теперь может и не выжить без одежды. Он уже привык быть одетым, избаловался. Голым он замерзает насмерть.
К стуку Рут успела привыкнуть. Но вопль заставляет ее подскочить на месте. Похоже, уборка миссис Ли достигла кульминации, иначе зачем было так орать?
– Спрячьте оружие, мэм. Все в порядке, бояться нечего.
Пунцовая от стыда, Рут сует револьвер в кобуру.
– Не бойтесь, все в порядке, – бакалейщик невозмутим. – Говорю же, моя жена прибирается.
– Спасибо, мистер Ли. Не смею больше вас задерживать.
– Заходите, мэм. Мы всегда рады видеть у-сен в нашем доме.
– Я не у-сен.
– Неважно. Наш дом открыт для вас.
На пороге Рут задерживается:
– Ваша речь, мистер Ли. Мой бог! Я только сейчас сообразила… Вы же говорите лучше, чем большинство жителей Элмер-Крик! Как такое может быть?
Ли Чаоксианг подвигает лампу ближе:
– Я преподавал английский, мисс Шиммер. В Нанкине, в течение двенадцати лет.
– Тогда зачем вы коверкаете язык?
Свет превращает лицо азиата в экзотическую маску:
– Дикий китаёза, мэм. Белый люди обожай, когда дикий китаёза так говори. Очень сильно обожай. Умный обезьян! Желтомазый макак! Я продавай люди то, что они обожай. Бизнес, ничего личное. Люби каприз за ваша деньги. Любая каприз, извиняй.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Отправляясь в бакалею, Рут полагала, что ей придется выдержать жестокий бой. Не в бакалее, нет – в отеле. Заглянув в комнату Пирса доложиться об уходе, она ждала, что отчим категорически запретит ей оставлять свой пост в соседней комнате. Будь его воля, Пирс заставил бы падчерицу дежурить в холле отеля днем и ночью – и стрелять в любого, кто переступит порог, будь это Пастор, шериф или вдова Махони.
Рут готовилась к спору, скандалу – и ошиблась.
В комнате Пирса сидел Красавчик Дэйв. Он что-то живо обсуждал с отчимом за бутылкой виски. Лица обоих раскраснелись, на лбу Пирса блестел пот. Едва завидев Рут, оба как воды в рот набрали. Разрешение покинуть отель было дано с дивной легкостью – мужчинам не терпелось продолжить разговор без посторонних.
После беседы с бакалейщиком мисс Шиммер понимает и отчима, и Красавчика. Да, есть такие разговоры, где лишнее ухо – погибель. Подслушай кто рассказ китайца, раззвони об этом по городу – и здравствуй, остров Блэквелла!
Нельзя ли поселить нас вместе с французом-водолазом?
Дома́ на Уилтон-стрит стоят редко, как зубы в челюсти записного драчуна. Выйдя из бакалеи, Рут решает срезать дорогу к отелю и не тащиться в обход. В переулке темно, пахнет собачьей, а может, не только собачьей мочой. Словно подслушав мысли женщины, переулок виляет хвостом – так голодная дворняга выпрашивает подачку.
Куда это мы вышли?
Перила ограды – невысокой, по пояс. За оградой – дощатые столы и лавки. Навес на четырех столбах. Луна спряталась, света мало. Все видится смутно: скорее очертания, чем предметы.
Стук. Крик.
На этот раз мисс Шиммер без труда усмиряет первый порыв. Револьвер остается в кобуре, нечего ему прыгать туда-сюда. Сердце бьется ровно, дыхание ничем не встревожено.
«Не бойтесь, все в порядке. Говорю же, моя жена прибирается.»
Оставаясь в тени, неподвижная как статуя, Рут наблюдает за миссис Ли. Открытая харчевня, к которой Рут выбралась, обойдя бакалею с тыла, пуста и чиста. Зажгите десяток ламп и дюжину фонарей – не найдете и соринки. Но миниатюрная китаянка не спешит вернуться в дом к стряпне и мужу. Одетая в шаровары и длинную блузу до колен, миссис Ли танцует у столба.
Заход справа. Заход слева.
Руки миссис Ли стучат по гладкому дереву. Ладони, предплечья. Локти, запястья. Ноги тоже стучат: пятка, колено, пятка. Столб отзывается гулом и дребезжанием. Черт меня побери, думает Рут. Бакалейщица? Вот по кому плачет плотницкое дело! На инструменте можно сэкономить уйму денег: ни молотка не надо, ни топора, ни рубанка. Гвозди забиваем кулаком, выдергиваем пальцами; бревно обтесываем ребром ладони.
«Везет мне на сумасшедших…»
Видно плохо. Рут вглядывается до рези под веками. Ага, теперь ясно: в столб вбиты два обточенных поленца. Они закреплены в столбе не слишком жестко: когда миссис Ли попадает по этим детским беспалым «ручкам», звучит тот самый дребезг. В нижней части столба прибита кривая, выгнутая колесом «нога». Ей миссис Ли тоже уделяет должное внимание.
Джига. Вальс.
Полька, популярная среди старателей Калифорнии.
Клог. Сквэр-данс.
Рут перебирает все знакомые ей танцы. Ни один из них не похож на пляску миссис Ли. Ох уж эти китайцы, все у них не как у людей! Еще и столб в качестве барабана…
Барабан. Револьвер.
На угловом столе лежит винтовка. Луна краешком выглядывает из-за облака, давая возможность рассмотреть оружие. Револьверный карабин: видавший виды старичок времен эпохи рабства, переделанный лет десять назад на заводах Кольта под патроны центрального боя. Самовзвод, но точность огня не ахти. С другой стороны, зачем владельцам бакалеи новенький «винчестер-гочкис» за целую карточную колоду «зеленых спинок»? Коробка с сотней патронов – два доллара вынь да положь…
Лунный свет блестит на масленке. Играет на шомполе, лежащем отдельно. Тонет, как в омуте, упав на рыхлую кучку ветоши.
Рут сортирует увиденное, приводит в порядок. Вечерами миссис Ли, женщина больших культурных запросов, танцует со столбом. Муж занят делами, отец горбат, другие китайцы разбрелись по домам. Один столб безотказен: приколотил руки, ногу – и валяй пляши с кавалером. Для народных китайских танцев требуются дубовые предплечья, железные колени и свинцовые пятки. После рассказа мистера Ли про ужасы жизни в Китае это – самое меньшее, что вызывает удивление. У семейства Ли водится оружие – скажите мне, у кого оно не водится? Сейчас ребенок сперва учится стрелять, а потом ходить. Винтовка лежит на столе в харчевне? Должно быть, в уборку у миссис Ли входит чистка и смазка оружия…
Все, хватит. Подглядывать некрасиво.
Прежним путем, виляя вместе с переулком, Рут возвращается на Уилтон-стрит. Облака разбежались кто куда, луна катается по небу, как сыр в масле. Мисс Шиммер идет по улице, в обход. Среза́ть дорогу больше не хочется.
Дурная идея, зря и пробовала.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Есть ли церкви-привидения?
Методистская церковь в Элмер-Крик ночью, при свете луны, легко сойдет за призрак самой себя. Вытянутый к небу, увенчанный крестом, бледный и дощатый дух – извините за каламбур! – в духе плотницкой готики. На стены не пожалели белой краски, лунное молоко течет по контуру, добавляет масляной желтизны. Целься, шансфайтер, не целься – куда тебе стрелять, в белое на белом? Узкие стрельчатые окна, острые щипцы крыши. Еще одно окошко – круглое, состоящее из трех сегментов – горит на самом верху. Окно приоткрыто, за стеклом от сквозняка моргают свечи.
Глаз циклопа, думает Рут.
Колокольню с открытой площадкой для звонаря поставили отдельно, вплотную к западному крылу церкви. Асимметрия, которую колокольня придает неприкаянному духу, наводит на мысли о несовершенстве мира.
Церковь – не последнее здание по Уилтон-стрит. Дальше стоит контора по продаже и сдаче в наем лошадей, при ней конюшня, еще дальше станция дилижансов делит здание с почтово-телеграфной станцией. Между конторой и станцией – переулок, куда Рут и намеревалась свернуть, чтобы в самом скором времени выйти на Ривер-роуд, неподалеку от скверно покрашенных колонн Гранд-Отеля.
Ей хочется спать. День выдался утомительный.
– Я знаю, зачем вы приехали в Элмер-Крик, преподобный Саймон.
– Вы ошибаетесь, преподобный Элайджа.
– В чем? В том, что вы приехали в город?
– В том, что вам известны мои цели.
Рут останавливается. Делает шаг к стене скобяной лавки, мимо которой шла. Пожалуй, лучше остаться незамеченной. Разговор, невольной свидетельницей которого она стала, идет на повышенных тонах. Один голос знаком мисс Шиммер. Выходит, Пастора зовут Саймон?
– Не виляйте, преподобный Саймон. Почему вы не смотрите мне в глаза?
– Потому что от вас разит виски. Еще минута, и меня свалит хмель.
– Вот! От меня разит виски!
«Правда и мир облобызаются, – поет губная гармоника. В гнусавом напеве слышится насмешка, неуместная в псалме. – Истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес!»
– И вы, преподобный Саймон, разумеется, доложите об этом церковному начальству в Майн-Сити? Вы скажете: «Преподобный Элайджа – горький пьяница. Люди болтают, однажды он заснул на кафедре, прямо во время воскресной проповеди. Заснул и храпел на весь храм! Он пристает к матерям во время крещения их детей. Этот Элайджа бесстыдник! Грешник! Чревоугодник!»
– Это исповедь, ваше преподобие? Отпускаю тебе грехи твои.
С местным священником Рут незнакома. Впрочем, она не слишком удивлена. Скорее она удивлена собственной нервозностью. Сна ни в одном глазу, сердце бьется чаще. Стыдно подслушивать? Нет, дело не в этом. Хочется побыстрее уйти? Да, хочется, но дело опять же не в этом. Разговор священников не предназначен для чужих ушей, надо проскользнуть незамеченной, но как? Нет, и это не причина для беспокойства.
Что-то стряслось с отчимом в гостинице? Сердце пророчит дурное?!
Вряд ли.
– Смеетесь? Вас прислали, чтобы убедиться: я не справляюсь с моими духовными обязанностями. Будете отрицать?
– Идите домой, преподобный Элайджа. Проспитесь, похмелитесь. Скоро я уеду из Элмер-Крик. И вы забудете меня, как страшный сон. Уверен, при всех ваших грехах вы полностью устраиваете здешнюю паству. Я бы на вашем месте не продержался и месяца.
– Ладно. Я и не рассчитывал на откровенность. Кем вы были рукоположены, преподобный Саймон? Или это тоже секрет?
– В священнический сан меня рукоположил суперинтендант Шелли, окружной епископ Города Ветров. Вы, должно быть, слыхали о нем? Продувные бестии в этом Чикаго, кого хочешь рукоположат… Посмотрите на меня, преподобный Элайджа! Вот вы бы меня благословили на миссионерство? Да вы бы скорее встали на стезю трезвости…
– Это не тема для шуток!
– С чего вы решили, что я шучу? Я просто размышляю вслух. Это было давно, можно сказать, в другой жизни. Вы удовлетворены?
Тень.
Тень на крыше конторы, торгующей лошадьми.
Мелькнув на фоне лунного диска, тень исчезает так быстро, что Рут начинает сомневаться, действительно ли она видела эту чертову тень. Человек встал во весь рост и снова присел на корточки? Птица перечеркнула белый, изрытый оспинами диск?
Летучая мышь?!
– Я слышал о вас, преподобный Саймон. Я много слышал о вас и ваших причудах. Часть рассказов похожа на бредни. Часть – на ересь.
– Отчего же?
– Наша церковь приветствует экзорцизм, если обряд проводится с разрешения вышестоящих. Благословляет, если в ход идет слово Божье. Но револьвер?! Револьвер, заряженный, прости Господи, раскаянием? Отпущением грехов?! Полагаю, вас зря выпустили из приюта для умалишенных.
– Зря, ваше преподобие, зря. Там мне было спокойнее. Но что вам до моего револьвера? Как известно, добрым словом и револьвером можно добиться гораздо большего, чем просто добрым словом. Бесы в этом смысле не исключение.
Тень.
Тень на крыше конторы.
У Рут исчезают последние сомнения. Хрупкий, миниатюрный, женственный силуэт. Ветер треплет длинную, до колен, верхнюю одежду. Единственное, что нарушает внешнюю безобидность тени – винтовка. Тень вскидывает оружие к плечу, целится, опускает винтовку.
Снова вскидывает, опускает.
Кого он выцеливает? Преподобного Элайджу? Пастора? Почему он не стреляет?! Не потому ли, что преподобный Элайджа заслоняет собой Пастора? Пастор выше ростом, можно было бы целиться в голову. Но в ночной темноте, при неярком свете луны, на такое решился бы только самый отчаянный стрелок.

Одетая в шаровары и длинную блузу до колен, миссис Ли танцует у столба. На угловом столе харчевни лежит винтовка. Лунный свет блестит на масленке. Играет на шомполе, лежащем отдельно. Тонет, как в омуте, упав на рыхлую кучку ветоши… 

– Бесы? Или плод вашего помраченного рассудка? Я знаю, у вас есть сторонники в церкви. И не только диаконы! Пресвитеры, даже суперинтенданты! Окружные суперинтенданты! В следующем году на генеральной конференции будут рассматривать ваш вопрос. С представительством мирян, да! Надеетесь, ваши методы одобрят? И не надейтесь! Готов поклясться, вас пинком вышибут из церковного лона, вас и ваших последователей. Дурную траву с поля вон! На вашем месте…
– Оставайтесь на своем месте, преподобный Элайджа. А я с вашего позволения останусь на своем. Уже поздно, мне пора идти. Благослови вас Господь этой ночью…

– У-сен. 
– Что? 
– У-сен, воин-монах. В нем живет Ву-Дао: божество пяти дорог, заклинатель демонов. Белое лицо, острый меч. Это он послал вас к нам? 
– Да. 
– Я не ошибся. Моя жена не ошиблась. Вы тоже у-сен, вы стоите на перекрестке пяти дорог. 

Моя жена не ошиблась, повторяет Рут вслед за бакалейщиком. Пять дорог? Дура, с чего ты решила, что китайцы расположены к Пастору? Хитрые азиаты, они самого черта обведут вокруг пальца! «Я продавай люди то, что они обожай. Бизнес, ничего личное…» Пока мистер Ли заговаривал тебе зубы, миссис Ли чистила винтовку. Пробуждала в себе боевой дух, избивала столб, исполняла воинственный танец. Так поступают индейцы. Почему бы так не поступить китаянке?
Сейчас Пастор ляжет мертвым на перекрестке пяти дорог. Ты следующая, мисс Шиммер. Как сказал бакалейщик? «Вы тоже у-сен…»
Тень вскидывает винтовку в третий раз.

Глава восемнадцатая

Это мое тело! – Сальто-мортале. – Личные счеты. – Вы живы, мисс Шиммер? – Пуля из воска. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Спят ли тахтоны?
Этот вопрос – не сказать чтоб насущный для большинства людей – мучит Джошуа Редмана. Бесплотной тенью он – Джош, не вопрос – скользит по Мэйн-стрит, пустынной в этот поздний час. Раньше он не задумывался над тем, спят ли тахтоны. Своего тахтона он об этом не спрашивал. Спящим его тоже не видел. С другой стороны, случалось, что Джош вообще не видел тахтона пять, шесть, десять часов подряд. Может, он и спал где-то, поди узнай…
Надо было мистера Пирса расспросить, пустая голова!
Одно Джош знает доподлинно: сейчас тахтон занозой сидит в его драгоценном теле, а телу точно нужен сон! Если тахтон уснет вместе с бренной плотью заместителя шерифа, у Джоша появится шанс. Спящего легче застать врасплох. Вдруг удастся вышвырнуть тахтона прочь?
И что дальше?
Тахтон с легкостью вернет себе захваченный, с позволения сказать, участок. Он уже не раз это делал. А вдруг – нет? Вдруг получится так ему, гаду, во сне наподдать, что он не сразу очухается?
Не попробуешь, не узнаешь.
Все попытки Джоша, все далеко идущие планы – пустое бессмысленное трепыхание, и Джош это понимает. Но энергичная от природы натура требует действий. Остановись, опусти руки, и превратишься в гнусное подобие мистера Пирса – бродячий труп души, разлагающийся на ходу.
Что скажете, сэр? Да, крадусь. Куда? К дому, который делю с Сэмюелем Грэйвом. Зачем крадусь? Тут вы правы, призракам красться без надобности. Но красться – это так бодрит, это по-человечески, сэр. Когда это последнее, что тебе осталось…
Выстрел. Второй.
Где? Возле станции дилижансов?
Чепуха, сэр. Кто-то пальнул спьяну в полную луну – или просто в воздух от избытка чувств. В Элмер-Крик такое сплошь и рядом, каждую ночь. Все привыкли, даже ухом не ведут. Вот если за первыми выстрелами начинается серьезная пальба – тогда другое дело! Надо бежать разбираться.
Да, сэр. Нам, призракам, не до разбирательств. У нас своих дел по горло.
С Мэйн-стрит Джош сворачивает на узкую и ухабистую Грэйвъярд-роуд. Дома здесь одноэтажные, тени от них куцые, несерьезные. Серебряный доллар луны висит в небе прямо по курсу – натуральный маяк. Все видно как на ладони, хоть карту рисуй.
Вот и дом.
Под навесом веранды копится темнота. Но только не для Джошуа Редмана, сэр! Для кого другого – глаз выколи, а для нас – легкие сумерки, не гуще похлебки в работном доме. Пришли? Приплыли, говаривал знакомый моряк, выяснив, что в кармане не осталось ни цента. В дом-то как войти? Дверь закрыта и не важно, запер ее Сэм на щеколду или опять забыл. Дверь закрыта ! Как ее открыть, если ты – призрак?
Заперто, не заперто – как?!
Джош честно пробует. Пальцы беспрепятственно проходят сквозь ручку. Беспрепятственно? Сквозь?! С решимостью быка, идущего на таран изгороди, Джош ломится грудью прямо на дверь – и испытывает некое занозистое сопротивление. Скользит, будто его несет по льду – куда? Прямиком в щель между дверью и косяком, сэр! Кажется, что Джош делается плоским, как лист бумаги, но миг, другой, и это проходит, а Джошуа Редман уже внутри.
В доме темнее, чем на веранде. Тем не менее Джошу удается разглядеть откинутую щеколду. Беспечность тебя погубит, Сэм Грэйв с Грэйвъярд-Роуд! «Кто полезет к двум помощникам шерифа?» Призраки, Сэм, призраки и полезут, и душу из тебя, лоботряса, вынут!
В спальне Джош выясняет, что меньше всего на свете ему нравится быть пророком. Даже меньше, чем шляться неприкаянным духом, сэр!
– Ты еще кто такой?
У изголовья кровати, на которой покоится спящее тело Джошуа Редмана, замерла тень – маленькая смутная фигурка. Лунный свет, затекая в окно, скапливается у ног тени блестящей лужицей. Существо не шевелится; кажется, оно даже не дышит. Скрипы, шорохи, мышиная возня, заливистый храп двух мужчин – все это мало смущает незваного гостя. Окрик Джоша он тоже пропускает мимо ушей.
Тахтон! Чужой тахтон! Да сколько ж вас в городе?!
– Пошел вон, ублюдок! Это мое  тело!
Тахтон не отзывается. Не желает говорить с беженцем ? С пуговицей, оторванной от костюма ?! Да ты, приятель, ворюга, как и все ваши! Что морду воротишь? Намылился Джошева тахтона вышвырнуть, а тело заграбастать? Ну, это еще бабка надвое сказала! Мы с тобой, чертово отродье, сейчас оба бестелесны, а значит – на равных!
И Джошуа Редман не дряхлая развалина. Нет, сэр!
– Вон, я сказал!
Как в таком случае поступает настоящий мужчина? Он кошкой прыгает на врага. Он с размаху бьет кулаком. И он, черт бы вас всех побрал, пролетает насквозь! Сыпля проклятиями, Джош кувырком летит на кровать Сэма, на самого спящего Сэма. Дерьмо! Сэм вскидывается спросонья, резко, с хриплым выдохом, садится – и Джош едва успевает увернуться.
Уворачиваться глупо, сэр. Призрак Сэму не помеха. Еще глупее думать, что Сэмюеля Грэйва разбудили Джошевы проклятия. Ими сейчас и кролика не вспугнуть. Чутье, говорит себе Джош, вжимаясь в угол. Чутье, пылающее в Сэме, как в костерке из полезных, скупленных заблаговременно искорок.
– Ты что тут делаешь, а?!
Времени Сэм зря не теряет. В руке его уже блестит револьвер: стул, через спинку которого перекинут пояс с оружием, стоит рядом с кроватью.
– А ну, подними руки!
Щелчок взводимого курка звучит подобно грому.
Это не тахтон, понимает Джош с большим опозданием. Сэм видит незваного гостя! Это грабитель, нет, убийца! Он не хочет присвоить мое бедное, злополучное, всем до зарезу нужное тело. Он хочет превратить мое живое тело в хладный труп!
Вместо того, чтобы поднять руки, убийца поднимает ногу.
Темнота взрывается динамитной шашкой. Как птичка из клетки, револьвер вылетает из руки Сэма. Птичка заполошно чирикает: грохочет выстрел, пуля уходит в потолок. «Ремингтон» не успевает упасть на пол, когда маленькая, твердая как камень пятка бьет Сэма в лицо. Комнату заволакивает пороховым дымом, чернокожий помощник шерифа валится обратно на кровать, а с кровати – на пол.
Из ноздрей, расплющенных ударом, хлещет кровь.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Рут стреляет дважды.
Свинцом.
Тень роняет винтовку. Перевернувшись в воздухе на манер заправского акробата, оружие летит вниз, прямо на коновязь, поставленную у входа в контору. И зрители, и участники этого представления слышат глухой треск: от удара шейка приклада ломается. Приклад падает на землю, все остальное – на ступени крыльца. Какое-то время тень балансирует на краю крыши, как если бы пули не попали в нее, а только испугали, нарушили равновесие, заставили разжать пальцы. Вот сейчас крыша опустеет, тень пустится в бега…
Кто бы ни был на крыше, он повторяет трюк собственной винтовки.
Сальто-мортале, короткий полет, падение спиной на коновязь. Треск – так под грузом снега ломается ветка сосны. Запоздало вскрикивает преподобный Элайджа. Должно быть, священник ждет, что часть упавшей тени подобно отломившемуся прикладу упадет наземь, а другая часть – на крыльцо.
Этого не происходит. Тень превращается в человека, человек всхрапывает, будто загнанный конь, и падает на крыльцо весь, как был. Он был живой, он и сейчас живой, но долго это не продлится.
Мягкий свинец, если он выпущен из сорок пятого кольта, который держит твердая рука, с близкого расстояния останавливает скачущую лошадь. Большинство стрелков заряжало барабан «Миротворца» не шестью, а пятью патронами, оставляя гнездо под курком пустым – боялись случайного выстрела.
Большинство, но не мисс Шиммер.
Расстояние между Рут и крышей конторы близким не назовешь. Впрочем, далеким – тоже. Зато рука тверда, спасибо суровой школе Томаса Эллиота Шиммера, глаз верен, а ночную тень с ее хрупким телосложением вряд ли можно сравнить с лошадью.
«Рука тверда, – мысленно произносит Рут, чувствуя, как балаган превращается в театр, и опять в балаган, – дух черен, крепок яд. Удобен миг, ничей не видит взгляд…»
И слышит голос матери:
«Книжное дитя. Я тоже читала «Гамлета». Бумажная ярость, чернильное бешенство. Чужие слова кажутся тебе ярче?»
Мисс Шиммер давно не слышала этого голоса, даже в воображении. Слова матери больше не кажутся ей обидными. Книжное дитя? Нет, никакой обиды. Одно сожаление, что в прошлое нельзя вернуться.
Больше не прячась от священников, Рут подходит к крыльцу. Опускается на корточки, слушает чужой хрип. Первая пуля угодила тени в плечо, вторая – в грудь. Падение сломало тени спину. Тем не менее, тень еще жива.
– Деньги, – говорит Рут. – Ты так нуждался в деньгах?
Она сдергивает с лица умирающего шейный платок.
Перед ней Красавчик Дэйв. Луна красит лицо хрупкого стрелка свинцовыми белилами, подготавливая к роли трупа. Третий звонок, зал полон, скоро на сцену. Интрига длится, почтенная публика! Вы хотите знать, кто подбил Красавчика совершить покушение на Пастора? Кто предложил за это куш, достаточный, чтобы купить честь и совесть, оптом и в розницу? Зачем Бенджамен Пирс выставил из отеля свою падчерицу, желая остаться с Дэйвом наедине?!
Публика, может быть, и хочет знать. Публика в лице двух преподобных топчется за спиной мисс Шиммер. Публика – да, но не Рут. Она и так все знает. Это чертовски скучно: знать, не имея возможности покинуть зрительный зал.
– Он, – выдыхает Дэйв так, словно это последний вздох Красавчика. – Он…
– Что – он? Кто?
– Элайджа. Преподобный Элайджа.
– Ты чего-то хочешь от его преподобия? Молитвы? Отпущения грехов?
– Элайджа. Я хотел убить его.
Когда тебе мнится, что ты знаешь все, под ногами разверзается пропасть.
– Ты покушался на жизнь местного священника? Зачем?!
– Счеты. Личные счеты.
Красавчик удерживает поводья жизни из последних сил. Сейчас этот жеребец понесет, взбрыкнет, выкинет седока в грязь. Но не раньше, чем Дэйв скажет все, что решил сказать. Хрупкость Красавчика – хрупкость закаленной стали.
– Вы лжете!
Это преподобный Элайджа. Хмель, страх, возбуждение – дикая смесь. Она ударяет преподобному в голову:
– С чего бы вам покушаться на меня?
– Личные…
– Какие счеты? Мы даже незнакомы!
– Личные счеты…
– Опомнитесь, подумайте о своей душе! Мало того, что вы убийца, так вы еще и лгун! Ложь на пороге смерти? Это прямая дорога в ад!
Пастор кладет руку на плечо преподобного. Сжимает пальцы – сильно, так сильно, что у Элайджи перехватывает дыхание.
– Вы идиот, брат мой.
Охотник на воображаемых друзей сейчас не в духе, поэтому он не стесняется в выражениях:
– Вы идиот дважды и трижды. Не сочтите за оскорбление, это святая правда. Только идиот станет терзать допросом умирающего. Человек, у которого вместо головы седло.
– Что вы себе позволяете?!
– Теперь он точно ничего не скажет. Ни вам, ни мне. Он будет упираться до последнего, – Пастор говорит со священником, но смотрит на Рут. – Спасать нанимателя, исполнять свой долг. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас. Выполнить контракт до конца? Для таких, как он, это дело чести.
– Я вас не понимаю!
– И не надо. Достаточно, что меня понимает мисс Шиммер. Я прав, мэм?
Рут молчит. Вы правы, молчит она. Если конфликт между вами и моим отчимом выплывет наружу, никто не свяжет с ним это покушение. Умирающий в присутствии трех свидетелей заявил, что у него были свои мотивы стрелять в преподобного Элайджу. Какие мотивы? Неважно. Важно, что для всех это останется между Красавчиком Дэйвом и священником методистской церкви в Элмер-Крик.
Ложь во благо. Ложь во исполнение долга.
Я вся дрожу, отмечает Рут. Почему? Меня так встревожил поступок Дэйва? Нет. Я возмущена действиями отчима? Нет. Удивлена проницательностью Пастора? Тоже нет. Его словами?
«Вы идиот, брат мой. Только идиот может терзать допросом умирающего. Человек, у которого вместо головы седло. Теперь он точно ничего не скажет. Ни вам, ни мне. Он будет упираться до последнего. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас. Исполнить контракт до конца? Для таких, как он, это дело чести…»
Дрожь усиливается. Рут повторяет сказанное Пастором, вертит в голове так и этак, и чувствует, как ее трясет, будто от приступа лихорадки.
Что происходит?!

«Танец, танец лодочника! 
Танцуем всю ночь до рассвета! 
Чем лодка не танцпол? 
Плыви, лодочник, вверх по рекам Огайо…» 

– Его нельзя оставлять здесь, – Рут встает. – Преподобный Элайджа, у вас есть повозка? Лошадь?
Она пытается скрыть от чужих взглядов свое состояние. Так прячут деньги от спутников, вызывающих подозрение. Получается или нет, не ей судить. Еще труднее избавиться от навязчивой мелодии, всплывшей из темных глубин памяти. «Танец веселого лодочника» в обработке для губной гармоники. Пастор никогда не исполнял эту песню, да еще так фальшиво. Во всяком случае, он никогда этого не делал в присутствии Рут.

«Танец, танец лодочника! 
Танцуем всю ночь до рассвета! 
Лодочник танцует, лодочник поет, 
Лодочник делает все, что угодно…» 

– Этого человека, живого или мертвого, надо доставить к шерифу. Сделать заявление…
– Шериф? Это к Дрекстону, что ли?!
Элайджа истерически хохочет:
– Шериф пьет больше моего. Мы его не добудимся, мисс. Шериф – пустое место, и даже на этом месте он долго не просидит. К тому же он ночует у вдовы Махони. Привезти труп к ней – стопроцентная гарантия, что вдова поднимет на ноги весь город.
Священник назвал еще живого человека трупом? В присутствии умирающего?! Упрек застывает в горле мисс Шиммер. Если Элайджа сгоряча и позволил себе лишнего, то все упреки мира опоздали. Красавчик Дэйв все еще человек, но вне сомнений, он больше не живой.
Пастор берется за гармонику:
«Я есмь воскресение и жизнь, – звучит благая весть, – и всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек…»
А Рут слышит:
«Лодочник танцует, лодочник поет, лодочник делает все, что угодно…» 
– Если хотите сделать заявление, мисс, – Элайджа перебивает напев, – обратитесь к помощникам шерифа. Двое живут неподалеку, на Кладбищенской: Джошуа Редман и Сэмюель Грэйв. Подходящее название для улицы, не находите? Дом с черепичной крышей, дальше пустырь и кладбище. Парни бойкие, им проснуться – что мне до ветру сходить! Простите, мисс, я сегодня несдержан на язык…
– Черепичная крыша, – повторяет Рут. – Дальше пустырь и кладбище.
– В яблочко, мисс! – похоже, священник не в силах остановиться. Мелет и мелет, и речь преподобного Элайджи звучит так, словно рот его набит хлебным мякишем. – А я разбужу мальчиков Руперта Формана – и мы доставим тело гробовщику Ходжесу. Врач этому вралю уже не нужен, а у гробовщика есть холодный погреб. Там Ходжес за полдоллара красит мертвецам щеки и подвязывает челюсти. Если утром шериф захочет осмотреть тело, труп будет к их услугам. Не беспокойтесь, мисс, я засвидетельствую, что вы стреляли, защищая меня от неминуемой смерти. Ни один суд в мире, даже неправедный судия, который Бога не боится и людей не стыдится, не сможет придраться к вам…
Когда за станцией дилижансов раздается выстрел, Элайджа подпрыгивает на месте. Журчит дурно пахнущая струйка, стекает по брючинам на землю – преподобный обмочился от страха.
– Где это? – быстро спрашивает Пастор.
– К-к-к-кажется, на К-к-к-кладбищенской…
«Двое живут неподалеку, на Кладбищенской: Джошуа Редман и Сэмюель Грэйв…»
Рут срывается с места. Пастор обгоняет ее, но мисс Шиммер прибавляет ходу, вырываясь вперед. Зачем ей это надо, Рут не знает, но бежит со всех ног.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Что может дух? Бесплотный, мать его, дух?!
Только вопить во всю мочь:
– Давай! Врежь ему! Бей промеж глаз!
Думаете, это Джошуа Редман поддерживает своего закадычного друга Сэмюеля Грэйва? Советы дает? Неправильно думаете, сэр!
Сэму не до кулачного боя. Сэм сидит на полу, вытянув ноги, кровь в два ручья течет из носа на грудь, а знаменитые на весь Элмер-Крик кувалды висят самым позорным образом. Малое дитя сейчас надерет Сэму его черную, как вакса, задницу, а он и ухом не поведет.
Какие уши, если тебя вырубили?
– Давай! Бей! Расквась ему рожу!
И в страшном сне Джошу не привиделось бы, что он станет поддерживать – да что там! – болеть всей душой за сволочного тахтона. А что делать? За кого болеть, если тахтон, как ни крути, свой, а незваный гость – чужой? Черти кто с железными пятками?!
– Сади в ухо! В ухо, говорю!
Сразу после выстрела, как раз когда Сэм получил по морде, Джошево тело подорвалось с кровати, словно его змея между ног укусила – и кинулось в драку. Да так, что Джош сам себе обзавидовался. Гость тоже не сплоховал: бьет, пинает, тычет. В комнате теснотища. Кровати, шкаф, подоконник. Стулья, зеркало на стене. Тумбочка с кувшином воды. Кто иной уже сцепился бы грудь в грудь, запнулся обо что-нибудь – и покатился в угол.
Нет, не катятся. Машутся почем зря. Как и помещаются-то? Не иначе, в юности с цирком ездили – прятались в ящик, а их там пилой распиливали.
– Дери с него шкуру! Свежуй!
Крутится карусель, летают стулья. Зеркало упало, разбилось. Кувшин вдребезги, вода вытекла. Тумбочка перевернулась, но вроде цела.
– Кончай с ним!
Будь в комнате светло как днем, и то бы Джош немного разглядел. Одно ясно: тахтон бьет выродка, как бил на площади Майкла Росса, земля пухом Большому Майку. Смысла в ударах с гулькин нос, только Джош уже знает, чем это дело кончается.
Незваный гость вертится, юлит. Бережется, словно стеклянный. Если случай подворачивается, лупит тахтона в хвост и в гриву.
– Что ж ты творишь, сукин сын!
Жалко, сэр. Видели, как в лоб прилетело? Это же мой лоб, сэр, и ребра мои, и вся шкура целиком. Другой такой шкуры не купить – ни в Элмер-Крик, ни в самом Майн-Сити. Каждый удар, доставшийся тахтону, рвет сердце на части. Аж дух захватывает, сэр! Что еще у духа захватывать, если не дух?
– Вали его! Насмерть бей!
Были бы руки, схватился бы за револьвер. Палить в суматохе – дело гиблое, можно себя подстрелить. Кого себя, сэр? Того себя, который дерется. Но можно и блефануть: «Стоять! Не двигаться! Руки вверх!» Испугались бы, подчинились. Вон он, Сэмов «ремингтон», под кровать улетел. Есть ствол, да взять нечем. Есть чем крикнуть, да никто не услышит.
Вот ведь счастья привалило, а?!
– Стоять! Не двигаться!
Кто это? Что это?!
– Руки вверх!
Еще один револьвер летит в стену, выбит вертлявой пяткой ночного гостя. Это занятие уже входит у гостя в привычку. От стены откалывается кусок сухой штукатурки – и вместе с оружием валится на башку бесчувственного Сэмюеля Грэйва. Штукатурка рассыпается, припорошив курчавую шевелюру сединой. Револьвер со стуком падает на пол, меж Сэмовых коленок.
Хорошо еще, не стреляет.
Все-таки у духа есть свои преимущества. Будь Джош во плоти́, со скудным человеческим зрением, он бы вряд ли что-нибудь разобрал в темноте и давке. Кутерьма, сэр, вавилонское столпотворение. А так он доподлинно узнаёт не только тридцать восьмой кольт, но и хозяйку кольта – за миг до того, как мисс Шиммер получает такой пинок в живот, словно ее лягнул необъезженный жеребец.

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Рут так не били никогда в жизни.
Сперва ей кажется, что это пуля. Мягкая свинцовая пуля, которая застревает в теле, отдавая ему всю сокрушительную энергию полета. Рут задыхается. Мышцы содрогаются в диких спазмах, не пропуская в легкие и малой толики воздуха.
Утопленница, Рут идет на глубину, пуская пузыри.
Она не замечает, что бьется затылком о стену. Не замечает падения. Дышать! Дышать любой ценой! Это все, что сейчас имеет значение. Мисс Шиммер, ты тряпка. Ты – мокрое полотенце. Тебя выкручивает над лоханью здоровенная прачка.
Первым приходит выдох.
Хрип, кашель, слюна течет изо рта. Все это – выдох, слава богу! Следом приходит вдох. Болезненный, как глоток крутого кипятка; сладкий как нектар. Кислый запах пота, крови, табака, мужских подштанников – Рут дышит и счастлива этим. Вместе с дыханием возвращается боль. Хватая ртом воздух, Рут стонет. Это все, что она может: стонать, да еще смотреть.
Взгляд шансфайтера. Талант шансфайтера.
Рут не знает, где ее шансер. Не в силах его искать. Шевельнуться – немыслимый подвиг. Помимо взгляда, усвоенного от дяди Тома, у нее нет иного оружия. Темнота, царящая в комнате, остается темнотой, давка – давкой. Но теперь мисс Шиммер видит людей, дерущихся и бесчувственных, видит так, как видят шансфайтеры, и мрак ей не помеха.
Кипящая белизна – Джошуа Редман.
Схема разделки коровьей туши – кто-то, с кем дерется мистер Редман. Знакомое деление на области удачи и неудачи: светлые, красные, темные. Индеец в боевой раскраске: такое сравнение впервые приходит Рут в голову.
Еще одна схема – неподвижное тело в углу комнаты. Брат по несчастью? Похоже, здесь досталось не только мисс Шиммер. Спасибо мистеру Редману, этот еще держится на ногах…
– Мисс Шиммер! Вы живы?
Вопрос еле слышен.
Кто спрашивает? Кому интересно, жива Рут или нет?!
Когда перед Рут приседает на корточки воображаемый друг Джошуа Редмана, она едва не лишается чувств. Похоже, удар затылком о стену не прошел даром. Плод фантазии зыбок, словно пар над похлебкой, но вполне различим. На лице галлюцинации – тревога и озабоченность:
– Мэм! Ради всего святого…
Голос воображаемого друга тонет в грохоте выстрела.
Схема удач и неудач, еще миг назад пребывавшая в обмороке, держит в руках подобранный с пола шансер. Тридцать восьмая «Молния» гремит во второй раз. Схема, бившаяся насмерть с мистером Редманом – не воображаемым, а тем, что во плоти́ – глухо вскрикивает, отступает к окну.
Несчастный случай? Проклятье?!
Черная полоса?
Нет, воск. Всего лишь пчелиный воск.

⁂

– Из шансеров стреляют шансфайтеры, девочка моя. Помимо таланта, который сам по себе редкость, надо, чтобы в тебе сохранилась искра, дарованная от рождения. Продай ее, лишись этой забавной, никчемной пустяковины – и тебе ни за что не увидеть разметку цели. 
– Но ведь можно стрелять вслепую? Так, дядя? 
– Если шансер попадет в руки человеку с искрой, но бездарному в смысле шансфайтерства – револьвер выстрелит. У человека без искры он даст осечку. 
– Вот! Выстрелит! 
– У патронов к шансеру пули сделаны из белого воска. Когда стреляю я или ты, пуля испаряется, высвобождая чудо, скрытое в ней. Если же выстрелит человек с искрой, но без нашего таланта, пуля останется пулей. 
– Восковой? 
– Да. Синяки, ссадины, максимум, выбитый глаз – это все, чего он добьется. 

Глава девятнадцатая

Ложные души. – Храбрость мистера Ли. – Покер стоит на блефе. – Настоящая банда. – Моя вина! – Все зависит от калибра. 
1
Саймон Купер по прозвищу Пастор

Все когда-то случается впервые.
Я, Саймон Купер, более известный как Пастор, экзорцист, шансфайтер и узник острова Блэквелла, заявляю вам это со всей ответственностью. Банальность? Да. Большинство истин банальны, но от этого они не становятся менее верными.
Услышав выстрел, мы с мисс Шиммер не медлили ни секунды. Шансфайтеры не верят в случайные совпадения. Еще не успело остыть тело моего несостоявшегося убийцы, упокой Господи его грешную душу, как новый гром прогремел со стороны Кладбищенской улицы, куда мы и собирались направить свои стопы.
Periculum in mora!
Давненько мне не приходилось так бегать! Стоит ли удивляться, что мисс Шиммер меня опередила? И это она  считает себя старухой? Вслух она этого, конечно, не говорит, но осанка, поведение, манера держаться… Мысленно старить себя, добавлять морщин и опыта – качество, присущее молодости. Надо будет как-нибудь сказать ей об этом.
Суеверные люди опасаются полнолуний – и напрасно, скажу я вам. Полная луна – отличное подспорье, когда спешишь на помощь. Особенно если ты бежишь по улицам плохо знакомого городка, где в окнах не теплится свет, а фонари считаются лишней причудой. И ни один добрый самаритянин не выйдет на крыльцо с лампой, желая выяснить:
«Что случилось? Почему стреляли?»
Добрые самаритяне спят и видят десятый сон. Каждую ночь стреляют, ламп не напасешься.
Судьба нас вела, чутье или перст Господень? Вывернув из проулка, я услышал, как впереди хлопнула дверь. Мисс Шиммер была уже в доме, опередив меня на полсотни ярдов. В лунном свете черепица на крыше тускло отблескивала пластинами графита – такие мне довелось видеть в Пенсильвании. Моя тень наискось перечеркнула улицу, большой стрелкой часов указав на темное окно, и я воспользовался этой подсказкой.
Да, я привык доверять подобным знакам: они не раз выручали скромного слугу Божьего. Иногда я льщу себя надеждой, что знаки эти подаются мне свыше. Слаб человек, гордыня змеей вползает в сердце.
– Стоять! Не двигаться! Руки вверх!
Кричала мисс Шиммер. Потом я услышал глухой удар, словно чье-то тело врезалось в стену на манер пушечного ядра. Выстрела, к счастью, не было.
Зря я подумал о выстреле, видит Бог, зря! Когда, запыхавшись, я подбегал к окну, оно озарилось изнутри оранжевой вспышкой. Стрельба продолжилась, в закрытом помещении от грохота, должно быть, все оглохли.
Знакомый звук: кольт «Молния» тридцать восьмого калибра. Такой же сжимала моя рука. Шансер мисс Шиммер! Хвала Господу, она жива! Лишь сейчас я понял, что взмок не столько от бега, сколько от страха опоздать.
Тень за оконным стеклом я заметил в последний момент – и едва успел закрыть лицо руками. Окно взорвалось фейерверком осколков, меня сшибло с ног. Револьвер ожил, скользкой форелью вывернулся из пальцев…
Что осталось Саймону Куперу? Лишь проводить взглядом темную фигуру, уносящуюся прочь. Взгляд шансфайтера привычно расчертил беглеца на области вразумления и ниспровержения, раскрасил в багрянец и пурпур, черноту ночи и белизну горных снегов. Кем бы он ни был, этот беглец, он был человек, рожденный отцом и матерью. И он исчез в ночи быстрее, чем я успел достать «Фронтир» из второй кобуры.
Я поднялся на ноги.
Свет луны превращал осколки стекла, торчавшие из рамы, в острые клыки зверя из бездны. За ними зияла дымная глотка. В дыму медленно оседал на пол некто, облитый молоком с головы до ног. Джошуа Редман, заместитель шерифа. Кто еще, как не он?
«Они улучшают нас, – сказал я днем, беседуя с мисс Шиммер. – Так водолаз готовит костюм. Когда скафандр готов, разметка исчезает, сменяется ослепительной белизной. Такой костюм неуязвим для шансера…»
Я шагнул ближе.
Ага, вон мисс Шиммер. В углу – громила с кольтом; вероятно, второй помощник. Все живы, кажется, на сей раз обошлось. Кавардак, бедлам: тумбочка перевернута, зеркало упало, разбилось. Суеверные люди утверждают, что зеркала бьются к несчастью. Будь я суеверен…
Я же говорил: все когда-то случается впервые.
Он шел прямо на меня. Он кричал. Кричал так, что у меня едва не лопнула моя бедная голова. Ложная душа! Та самая, которую я видел на площади, возле конторы шерифа. Пиявка, присосавшаяся к мистеру Редману.
Никогда прежде ложная душа не наступала на меня. Никогда она не вела себя с отчаянной решимостью существа, которому нечего терять. Они убегали, прятались. Лопались и расточались от выстрелов «Молнии» и «Фронтира», от благословений и раскаяний.
Кричали ли они? О да!
Они кричали, умирая. В их воплях не было ничего членораздельного – лишь боль и ужас. Эти отчаянные вопли до сих пор звучат у меня в ушах. Сердце мое исполняется жалости, но дух остается тверд: я выбрал свою стезю и не сверну с нее. Человек не должен иметь две души, пусть даже одна из них обретается снаружи.
Но что же услышал я от этой ложной души?
– Кусок святого дерьма!
Она была в таком гневе, что я отступил назад. Но тут же опомнился и поднял шансер.
– Что, чертов святоша? – в ответ душа ткнула в меня кукишем. – За мной явился?! Пристрелить вздумал?! Стреляй, паскуда! Лучше сдохну от твоей пули, чем…
Я выстрелил и позорно промахнулся. Впервые за много лет рука моя дрогнула!
– Косорукий придурок! Из тебя стрелок, как из навоза пуля!
– Прошу вас…
– Даже человека не можешь прикончить, как положено!
– Прошу вас, – да, я с ней заговорил. От потрясения, не иначе. Другого объяснения я не нахожу. – Не ругайтесь…
Господь Всемогущий! Душа сказала: «человека»?!
Ложная душа остановилась у окна, в трех ярдах от меня. Впечатление было такое, что она налетела на незримую стену.
– Эй, твое преподобие! Ты что, меня слышишь?
– Слышу, – подтвердил я.
– И я слышу, – донесся до нас голос мисс Шиммер.
Миг тишины, и ложная душа возопила так, что прежние ее крики показались мне вкрадчивым шепотом.
– Да! Да!!!
– Перестаньте орать!
– У меня получилось! Вы меня слышите, черт побери!
– Не поминайте черта! Скажите лучше, кто вы такой?
Конечно, мне следовало воспользоваться моментом и упокоить собеседника. Но любопытство наполнило меня до краев. Знаю, грешен.
– Я?! – изумилась ложная душа. – Кто я такой?
– Да, именно вы.
– Я – Джошуа Редман, заместитель шерифа!
И душа добавила с отменным злорадством:
– Если вы меня убьете, вас за это повесят!
– С кем это вы разговариваете?! – вмешался громила с револьвером. – Если со мной, так я Сэмюель Грэйв, помощник шерифа. И я засажу вас в каталажку, ваше преподобие, если вы сию же минуту не уберете ваш револьвер в кобуру.
Как же некстати он очнулся!

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Харчевня закрывай. Совсем, ночь. Что вы делай тут?
Бакалейщик Ли подходит ближе, кладет руки на перила ограждения. Он не выглядит как человек, поднятый шумом с постели. Штаны из плотной саржи на подтяжках, белая рубашка, жилет. Голову покрывает шляпа неизвестного Рут фасона. В руках бакалейщик держит «Летучую мышь» – керосиновую лампу, защищенную от ветра. Это хорошо, раньше света в харчевне недоставало.
Возле столба с «ручками-ножками» миссис Ли смотрелась естественно. Ее муж на этом месте выглядит комично. Вернее, выглядел бы комично, если бы не печать тревоги на утомленном лице китайца. Лампа позволяет рассмотреть следы крови на рубашке мистера Ли.
Это тоже не смешно.
– Уходить вон. Скоро-скоро. Я хоти спать.
Еще пару часов назад Рут легко побилась бы об заклад, что семейство Ли держит бакалею на Уилтон-стрит, но живет в Шанхае, в окружении соотечественников. Дядя Том говорил, что так поступали все китайцы отсюда до Сан-Франциско. Но кое-кто, сведущий в буднях Элмер-Крик, развеял это заблуждение. В китайском квартале у четы Ли действительно был дом, но там проводили время их дети вместе с тетушками, дядюшками и прочей родней, которая не вместилась бы и в Ноев ковчег. Сами же мистер и миссис Ли предпочитали ночлег в восточном крыле лавки, где у них были обустроены две жилые комнаты: спальня и гостиная. В столовой – при наличии харчевни – хозяева не нуждались.
– Не надо коверкать язык, мистер Ли, – Рут встает из-за стола, за которым сидела вместе с Пастором. На этом столе во время первого визита мисс Шиммер лежала винтовка и масленка с ветошью. – Я знаю, вы продаете людям то, что они любят. Бизнес, ничего личного. Но мы пришли не за маской дикого китаёзы. Нас интересует другой товар.
– Что вам нужно?
– Ваша жена. Пусть она придет.
– Вам известно, что на дворе ночь?
– Да. Это трудно не заметить.
– Моя жена спит.
– Мы сидим здесь уже более двух часов. Беседуем, причем в полный голос. Ночью в городе тихо, во всяком случае, тише, чем днем. Уверена, нас было слышно на Уилтон-стрит, не то что в доме. Вы же решились выгнать нас только сейчас. Почему не сразу?
– Я боялся.
– Не верю.
– Вы вооружены.
– У вас в доме есть хорошая винтовка. Я видела ее своими глазами. Вы могли послать кого-нибудь к шерифу. Тем не менее, вы не взяли оружие и не обратились за защитой к закону. Интересный поворот дела, не находите? Впрочем, ладно. Итак, вы боялись, но вдруг преисполнились храбрости. И знаете, почему?
– Почему же, мэм?
Говорить трудно. Мышцы живота скрутило в узлы. Рут хочется верить, что там, за мышцами, ничего не отбито. В затылке ворочаются мельничные жернова, мелют хрустящую муку. Все это должно остаться тайной для китайца: узлы, жернова, боль.
Нельзя выказать слабость, только не сейчас.
– Вы поняли, что мы не уйдем. Вы надеялись, но надежды пошли прахом. Кроме этого, вы оказывали первую помощь вашей жене. Вы не могли бросить ее и отправиться к нам.
– Моя жена спит.
– Сейчас, может, и спит. Покушение на помощника шерифа сильно утомляет. Не правда ли, преподобный? Мистер Ли, я уверена, что если доктор осмотрит вашу жену, он найдет один, а может, два следа от пули.
Лицо китайца проясняется:
– Прекрасная идея, мисс. Возвращайтесь утром с доктором и убедитесь, что на теле моей жены нет пулевых ранений.
– Ранений нет, согласна. Угоди в миссис Ли старый добрый свинец, она бы не дошла до дома, уж поверьте моему опыту. С такого-то расстояния? Мы бы уже везли ее не к доктору, а к гробовщику.
«Мы доставим тело гробовщику Ходжесу, – слышит Рут эхо слов преподобного Элайджи. – У гробовщика есть холодный погреб. Там Ходжес за полдоллара красит мертвецам щеки и подвязывает челюсти.»
– На теле миссис Ли и слепой отыщет славный кровоподтек. Его оставляет попадание восковой пули, выпущенной из шансера. Ваша жена кричала, ей было больно. Значит, мистер Грэйв не промахнулся как минимум один раз. Даже такой пьяница, как доктор Беннинг, отличит синяк, оставшийся после удара кулаком, от синяка, оставленного кусочком горячего воска.
В последнем Рут не уверена. Но покер стоит на блефе.
– Уходите, – повторяет бакалейщик.
Голос его звучит безнадежно, слова утрачивают смысл. Кажется, что мистер Ли просто издает угрожающие звуки, как животное, загнанное в угол.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 
(два часа назад) 

«Какой же я дурак! Пока тахтон валяется без сознания, надо было вышвырнуть его из тела! Ну, хотя бы попытаться! Тело порченое, битое? Плевать! Заранее уведомил бы преподобного, что я намерен сделать – и вышиб бы гада. Это я о тахтоне, сэр, хотя пастор тоже не подарок. Я бы тахтона вышиб, а пастор – пристрелил, пока тахтон снаружи! И дело в шляпе, сэр! И тело в шляпе! В смысле, все наше: и тело, и шляпа. Эх, теперь поздно…»
По большому счету Джош сетовал зря. Даже выбей он тахтона наружу – Сэм не дал бы пастору выстрелить. К тому моменту, когда проповедник вошел в дом, Сэм уже был на ногах и нашел оба свои «ремингтона». Мисс Шиммер скрутила пару обрывков чистой тряпицы – точь-в-точь любимые Сэмом сигарки – и заставила чернокожего громилу засунуть их в нос, чтобы унять кровотечение. Теперь голос Сэма звучал гундосо, будто и впрямь из могилы, полностью оправдывая фамилию пострадавшего. Но это ничуть не помешало бы Сэмюелю Грэйву всадить пулю в пастора, схватись тот за револьвер.
По любому дело бы не выгорело.
Сэм зажег керосиновую лампу. В ее свете картина разгрома, царящего в комнате, предстала во всей своей неприглядности. Словно торнадо по дому пронесся! Да, прыткий негодяй никого не убил (пытался, сэр, верно вам говорю, пытался! ), но убытка нанес – караул! Это не считая Сэмова носа всмятку, больного живота мисс Шиммер – и бесчувственного Джошева тела. Поймать бы драчуна да стребовать за все с процентами! И деньгами, и тумаками, сэр!
Взять на прицел ярдов с десяти – и стребовать!
Мисс Шиммер еще с порога сделала преподобному страшные глаза. Приложила палец к губам: тс-с-с! Чего это она? Джош заговорил с женщиной, с проповедником, но оба перестали его замечать. А-а, ясно! Боятся показаться психами перед Сэмом!
Проповедник склонился над телом Джоша, нащупал жилу на шее.
– Жив. Пульс неровный, но, думаю, ничего фатального.
– Сходить за доктором Беннингом?
– Не нужно, – вмешался Сэм. – Очухается, тогда и выясним насчет доктора. А с вами разберемся прямо сейчас. Как вы здесь оказались? Вы оба?
Это правильно, отметил Джош. Из-за каждого синяка к доктору бегать? Нет, так денег не напасешься. Оклемаюсь как-нибудь. В смысле, оклемается… Оклемаемся? Черт, совсем башка не варит. Будто это меня приложили… Так меня же и приложили!
Все, проехали.
– Мы шли заявить об убийстве в целях самообороны.
– Кто убил? Кого? Когда? Как?!
– Убила я, – мисс Шиммер принялась демонстративно загибать пальцы. – Убит Красавчик Дэйв, фамилии не знаю. Это случилось минут двадцать назад, возле станции дилижансов. Дэйв пытался застрелить преподобного Элайджу. К счастью, я успела раньше.
– У мисс Шиммер есть свидетели, – подхватил проповедник. – Я и преподобный Элайджа. Расспроси́те утром преподобного, он подтвердит. Тело ждет вас у гробовщика. Винтовку покойного вы найдете там же.
Сэм нахмурился:
– Я попрошу вас до особого распоряжения…
– Не покидать город, – закончили хором мисс Шиммер и пастор. – Будьте уверены, мы и не собирались.
– Тогда можете идти. Спокойной ночи.
Прозвучало как тонкая издевка. Кажется, Сэм понял.
– Спасибо, мэм, – добавил он, смущенно глядя в пол. – Спасибо, сэр. Простите, что не поблагодарил сразу. У меня в голове черти пляшут.
Отойдя от дома ярдов на сто и свернув за угол, мисс Шиммер остановилась:
– Мистер Редман! Вы здесь? Вы меня слышите?
– Да! – возопил Джош. – Я здесь, перед вами!
Мисс Шиммер едва заметно прищурилась – так, словно целилась из револьвера. Пастор сделал то же самое. Джош видел: шансеры при них и заряжены. Он не знал, чем повредит духу человека дух пули, но проверять на себе не хотелось. Чутье, сэр – оно не только у Сэма.
– Я вас вижу, – отметила женщина. – И слышу.
Проповедник кивнул.
– Сейчас мы найдем место, где сможем поговорить. Учтите, мистер Редман, взгляд шансфайтера требует усилий. Мы не сможем иметь счастье общаться с вами двадцать четыре часа в сутки. Постарайтесь быть кратким, ладно? По дороге мы не станем тратить силы, так что не пытайтесь заговорить с нами. Когда придем, я дам вам знать.
– Да, мэм! Я понял! Спасибо, что…
– Рут. Просто Рут.
– Джош. Просто…
Мисс Шиммер моргнула. Все, догадался Джош, меня для нее больше нет. Ну и ладно, главное, что Джошуа Редман теперь – не пустой звук. Два шансфайтера и призрак – это банда, сэр! Настоящая банда!
Мужчина, женщина и дух шли через спящий Элмер-Крик.

4
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 
(полтора часа назад) 

Китайская харчевня?
Странное место для разговора по душам. Впрочем, мисс Шиммер имела свои резоны. Ночь, свидетелей нет. Никто не примет Рут и проповедника за парочку сумасшедших.
Джош было устроился за столом напротив своих спутников, но выяснилось, что луна, вися за спинами шансфайтеров, слепит глаза. Хуже того, луна двоилась, словно Джошуа Редман оприходовал целую бутылку виски. Вокруг голов мужчины и женщины сияли два серебряных нимба, превращая людей в угрюмых святых.
Пришлось пересесть.
Мисс Шиммер прищурилась:
– Да, вижу. Вы здесь. Мы вас слушаем, Джош.
Рассудок Джоша скрутила мучительная судорога. С чего начать?
– Это долгая история.
– Мы слушаем вас со всем вниманием. Думаю, мы как-нибудь вытерпим. – Пастор не слишком приветлив. – Только самое существенное, хорошо?
– Я постараюсь, ваше преподобие.
Джош собрался с духом – со всем, что у него оставалось.
– Тринадцать лет – прекрасный возраст, чтобы умереть…
Он был уверен, что его рассказ продлится до утра. Какое разочарование! Всей жизни хватило едва на полчаса. Обидно, сэр! Вот так живешь, живешь…
– …не знаю, кого сегодня пытались убить. Меня? Тахтона в моем теле? Я теперь уже ничего не знаю, мэм. Я даже застрелиться – и то не могу.
Опустошенный, выжатый как лимон, Джош поник головой.
– Да, – кивнул проповедник. – Вы действительно тот, за кого себя выдаете. Джошуа Редман, блюститель закона в Элмер-Крик.
– А вы сомневались, сэр? – не утерпел Джош.
Силы вернулись, кулаки сжались. Вот ведь какой вредный святоша попался! Прямо Фома Неверующий!
– Сомневался, мистер Редман. Ложная душа, которую вы называете тахтоном, могла попытаться обмануть нас. Прикинуться вами, чтобы обезопасить себя. Если честно, я ждал обмана, ибо ложь…
Не закончив фразы, проповедник застыл, как громом пораженный. Лицо его заледенело, лишь глаза продолжали жить – две проруби в речном льду, полные ужаса и смятения.
– Господи! Прости меня! Я не ведал, что творю!
– Что с вами, преподобный?
Мисс Шиммер тоже была поражена внезапной переменой.
– Души! Ложные души! Все, кого я уничтожал годами! Я не знал пощады, не испытывал ни тени сомнения. Был уверен: им не место рядом с созданиями Божьими. Но теперь, когда я встретил вас, мистер Редман…
Пастор схватился за голову:
– Да, среди них были бесы, дети тьмы, надевающие нас на себя, как водолаз надевает костюм для погружения. Но были и несчастные изгнанники! Души человеков, подобные вам! На реках вавилонских сидели они и плакали, а я – ничтоже сумняшеся, искренне веруя, что следую стезей праведных, я убивал всех без разбору! Я считал, что ложная душа может сопутствовать человеку, невидимая для большинства, что она может спрятаться в сыне Адама и Евы от моего выстрела. Одержимость – недуг, известный с давних пор. Но мог ли я предположить, что гость способен выгнать хозяина из дому, на дождь и мороз? Бросить умирать под забором? Mea culpa, mea maxima culpa!
– Мой бог! – ахнул Джош. – Ваше преподобие, вы что, беса от человека отличить не можете?!
– Душу человека, мистер Редман. Душу, понимаете? Увы мне! Я не вглядывался, не искал отличий. Человека сопровождает ложная душа? Мой долг избавить его от нее! Это все, о чем я думал. Сколько же невинных, сколько истинных душ я погубил?! Как мне искупить сей непомерный грех?!
В голосе проповедника звенело отчаяние.
– У вас в шансере, – спросила мисс Шиммер, – есть отпущения грехов?
Вопрос дошел до пастора не сразу.
– Есть в патронташе. А что?
– Застрели́тесь отпущением сорок пятого калибра. И придите наконец в себя!
«Во дает! – восхитился Джош. – Язык что бритва! Что это за отпущения, а? Никогда не слышал…»
– Выстрелить в себя? Я не могу, это так не работает…
– Давайте сюда ваш шансер, я сделаю это за вас! Будет мало одного отпущения – всажу парочку!
Глаза преподобного опасно сверкнули:
– Вы издеваетесь надо мной?!
– А вы только сейчас заметили? Хватит ныть, ваше преподобие! Хотите искупить грехи? Так вспомните, что у вас есть незаконченное дело. По Элмер-Крик разгуливают две ложных души: тахтоны, Мо-Гуи, бесы, как угодно! Настоящие; в смысле, ложные. Кто вы – шансфайтер и экзорцист, благослови вас полковник Кольт, или мокрая тряпка?!
Вот это женщина! Джош прямо залюбовался. С такой хоть в постель, хоть в перестрелку! И ничего она не старуха. Как взбесится, так живо молодеет…
– Придержите язычок, мисс Шиммер. Я, конечно, смиренный слуга Господа, но и у моего смирения есть предел.
– Уже лучше, преподобный. Совсем другое дело. А теперь рассказывайте: как убить тахтона? Нам это скоро понадобится.
Текущая вода, вспомнил Джош. Пирс-изгнанник говорил про текущую воду – преграду для тахтона. Больше он ничего не знал. Нет, это если только без свидетелей: тахтон же орать станет, отбиваться. И Сэм не позволит – поди объясни ему, зачем его друга к речке волокут? А если, упаси боже, Джошево тело утонет? Мисс Шиммер за утопление повесят, как пить дать. И преподобного в петлю сунут, не посмотрят на воротничок.
Проповедник достал серебряный портсигар. Извлек тонкую сигариллу, чиркнул спичкой:
– Мисс Шиммер?
– Давайте.
Рут угостилась, прикурила, закашлялась. Курила она, похоже, редко. Джош с жадностью втянул ароматный дым. Не помогло: душу бы отдал за одну затяжку!
– Итак, что у нас есть? Пули из шансера? Какие?
Пастор развел руками:
– Любые. Проклятие, благословение, несчастный случай, раскаяние – без разницы. Ложные души погибают. Их разрывает на части, они расточаются.
– И не возвращаются?
– Нет.
– Куда нужно целиться? На них нет разметки.
– Лучше в туловище или в голову. Но, в общем, без разницы.
– Одной пули достаточно?
– Зависит от калибра. Иногда требуются две, если это тридцать восьмой. В одну ложную душу мне пришлось стрелять трижды из сорок пятого.
Пастор затянулся так глубоко, что огонек разом сожрал половину сигариллы.
– Они же ду́хи, преподобный! Призраки! Что им проклятие, что благословение? Ну ладно, благословение беса, возможно, и убьет. Но несчастный случай? Черная полоса? Да они сами ходячие несчастья!
В беседу шансфайтеров Джош не лез. Что тут скажешь сэр? Джошуа Редман в этих делах ни уха ни рыла.
– Именно! Вы даже не понимаете, насколько вы правы, мэм! Лучше, чем вы, я бы и сам не сказал. Они чудеса, злые разумные чудеса. Нарушение физических законов и Господнего миропорядка. Чтобы выжить, они прячутся в наши телах, потому что мироздание отторгает их…
– Но пули шансера – это ведь тоже чудеса? Они с тахтонами из одного теста?
– По крайней мере, из сходного.
– Тогда демон, как чудо побольше, будет поглощать эту мелочь. Есть, как мы едим свежие булочки! Делаться сильнее…
– Вы на верном пути, мэм!
– Он будет расти?
– В яблочко, мисс Шиммер! Ну же? Остался всего один шаг.
Сигарилла обожгла женщине пальцы. Мисс Шиммер рассеянно затушила ее о край стола.
– Увы, ваше преподобие. Если они растут, если становятся сильнее… С чего бы им гибнуть?
– Избыток так же вреден, как и недостаток. Что произойдет, если надуть воздушный пузырь сверх меры?
– Он лопнет.
– Если дать избыточное давление в паровом котле?
– Он взорвется. Погодите! Избыток чуда в одном месте! Слишком высокое давление сверхъестественного?
– Да вы теолог, мэм! Ложная душа поглощает заряд шансера, давление сверхъестественного в ней резко возрастает. И она лопается, взрывается, расточается. Наш мир для нее враждебен, он и так ее терпит с трудом, а теперь не терпит вовсе.
Мисс Шиммер прищурилась, проверяя, на месте ли Джош.
– Значит, любой заряд из шансера, любая часть тела…
– Да.
– А в скафандре  они для шансера неуязвимы?
– Боюсь, что так. Хотя, если честно, я не проверял.
– Проверим, когда представится случай. От вашего раскаяния телу ничего не будет?
– Ничего плохого, мэм.
– Значит, стреляете вы. Мои несчастья – это на крайний случай.
Скрипнула дверь. Мисс Шиммер с пастором обернулись как по команде. Ладони обоих – на рукоятках шансеров.
– О, мистер Ли? – Рут убрала руку с револьвера. – Вы как нельзя кстати.

Глава двадцатая

Бумажный тигр. – Каждый на миллион долларов. Я тебе не тень! – Триумф мистера Киркпатрика. – Кого за смертью посылать. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Ночь, харчевня закрыта.
Рут не двигается с места. Она благодарна Пастору за то, что преподобный не вмешивается в разговор. Так лучше, Рут не знает, чего ждать от Пастора в сложившейся ситуации.
– Покушение, мистер Ли. Покушение на двух помощников шерифа. Мы с вами знаем, что на одного, но судья призна́ет двойной факт. Разбитый нос Сэмюеля Грэйва тому порука. В худшем случае вашу жену повесят, в лучшем – посадят в тюрьму. Мы – единственная ваша надежда. Мы, наше молчание – и ваша откровенность.
Китаец размышляет.
Долго думать ему не дают – из дома выходит горбун-тесть. Если бакалейщик одет как любой белый мужчина в Элмер-Крик, то отец миссис Ли нарядился в шелковый халат до пят, а поверх нацепил короткую, расшитую серебром куртку. Голову его украшает круглая шапочка с красной кистью. Словно призрак, явившийся из забытого прошлого, старый китаец встает рядом с зятем и совершает невозможное – опускается на колени. Суставы хрустят, плохо гнутся, мышцы отказывают в подчинении. Чтобы не упасть, старик всем весом наваливается на перила.
Мистер Ли кидается к тестю, но горбун отвергает его помощь. Стоя на коленях, он склоняет голову и что-то хрипло мяукает.
– Что он говорит, мистер Ли?
– Что я бумажный тигр, – бакалейщик вздыхает. – Что я родился дураком и умру дураком. Что я всегда ходил под каблуком своей жены, потакая ей в безумных прихотях. Что я должен был запретить ей выходить из дома этой ночью. Побить ее, если она ослушается. Запереть дома, связать руки и ноги. Побить Мэйли трудно, но муж должен исполнять свой долг.
– Он сказал все это?
Рут поражена богатством китайского языка. Столько уместить в одном мяуканьи?
– Нет, мэм. Это сказал я. А досточтимый Ван всего лишь умоляет вас простить его глупую дочь. Если ее повесят, он этого не переживет. Он тогда повесится на воротах вашего дома.
– Зачем?!
– Чтобы вам было стыдно, мэм.
Старик мяукает во второй раз.
– Досточтимый Ван клянется, что сам накажет Мэйли. Когда она поправится, он побьет ее палкой. Сильно-сильно побьет, но не сейчас. Сейчас она может умереть.
– От восковой пули? Что за бред?!
Рут поражена. Даже две пули из воска, всаженные помощником шерифа в Мэйли, могли бы привести к смерти только в бурном воображении какого-нибудь газетчика.
– Демон, мэм, – бакалейщик вздыхает. – Яомо. Мэйли – мастер кулачного боя, но демон все же сумел достать ее.
Старик плачет, не стесняясь слез.
– У моей жены отбита одна десятая часть тянь-цай , четверть жень-цай  и около трети ди-цай . В сочетании это значит…
– Господь всемилостивый! – не выдерживает Пастор. – Что у нее отбито?!
Старик плачет.
– Удача, сэр. Десятая часть небесной удачи, четверть человеческой и треть земной. Такое сочетание негативных обстоятельств рождения, дурных поступков и мыслей, а также скверного влияния среды обитания – оно приводит к значительным нарушениям…
Старик мяукает в третий раз.
– Досточтимый Ван говорит, что ни кулак, ни мягкая пуля не подорвали бы здоровья его дочери. Но в сочетании с действиями демона… Нужно время, чтобы к Мэйли вернулись ее прежние силы.
Из дома выходит маленькая китаянка. Шаг Мэйли тверд, спина выпрямлена, как если бы женщина задалась целью подтвердить свою дурную репутацию и опровергнуть слова мужа. На Мэйли та одежда, которую она носила во время покушения. Только лицо больше не закрыто тканью. Кожа цвета пепла туго обтягивает это лицо, выставляя напоказ острые скулы, твердый подбородок, нос, заострившийся как у покойника.
Китаянка опускается на колени рядом с отцом.
– Моя жена, – переводит мистер Ли чириканье супруги, – безропотно примет любое наказание, какое вы ей назначите. Она говорит, что смерть – наименьшее, чего она заслуживает. Единственное, о чем она просит – это услышать от вас, как вы ее опознали. Мэйли предполагает, что вы узнали ее по манере ведения боя. Мастер всегда узнает другого мастера, даже если видел всего лишь раз, когда тот шел по улице.
Рут улыбается:
– Я ничего не смыслю в рукопашной, миссис Ли.
– Это неважно, – отвечает китаянка устами мужа. – Человек кулака или стрелок из лука – какая разница? Мастер есть мастер, даже если он играет в шашки.
Рут стирает улыбку с лица:
– Все гораздо проще, миссис Ли. Ваша семья видела тело Майкла Росса на столе у доктора Беннинга. Ваш отец заверил всех, что Росса убил демон Мо-Гуй. Но все знали, что убийца – мистер Редман, помощник шерифа. Позже ваш муж поведал мне об ужасах, которые царят в Китае, захваченном этими адскими существами. В это же время одна изгнанная душа рассказала другой изгнанной душе…
Рут ждет недоверия. Осуждения. Возмущения. Скажи она такое в мэрии, салуне, банке – да что там! – скажи она такое в церкви, и приют для умалишенных был бы ей обеспечен. Нет, китайцы слушают, раскрыв рты.
– …что там, где появляется яомо, вскоре открывается черный ход для ему подобных. Много смертей, боли, огня. Область большой неудачи здесь, у нас, область большой удачи на родине яомо. У нас решка, у них орел.
Мистер Ли журчит, как ручей: переводит для жены и тестя.
– Готова поклясться, про черный ход вам известно лучше моего. Мужчины не были согласны с вашей идеей, миссис Ли? Я права?
– Да, – кивает Мэйли. – Досточтимый отец сказал: надо бежать, пока не грянуло. Досточтимый муж сказал: у нас дом, дело, имущество. Как бросить? Нужно время, чтобы перевести все это в деньги. Досточтимый отец назвал досточтимого мужа безумцем. Досточтимый муж назвал досточтимого отца… Я не хочу повторять это слово. Слушая их перепалку, я поняла, что они не договорятся. Не желая ссоры в семье, я приняла решение: убить демона. Я не у-сен , как вы, я никогда не видела демонов иначе, чем одетых в человеческие тела…
– Кто еще видит демонов? Я имею в виду, кроме у-сен?
– Дети.
– Все дети?!
– Нет, не все. Чаще это подростки на границе детства и юности. Если ребенок несчастен, испуган, отчаялся, если душа его выгорела от беды – он способен увидеть яомо. Если рядом открылся черный ход и демон выбрался наружу – ребенок его увидит. Пожалеет, возьмет с собой, поддастся на уговоры… Еще говорят, что яомо видят умирающие, но я не знаю, правда это или нет. Так или иначе, я не видела яомо в свободном состоянии. Но я ведь знала, кто убил Майкла Росса? Покончи я с телом, которое носит яомо, и демон ушел бы в поисках новой одежды – либо расточился бы, не найдя замены вовремя. Нам не пришлось бы бежать из Элмер-Крик…
Рут разводит руками:
– И вы еще спрашивали, как я вас опознала? Кто еще, кроме вас, мог поднять руку на мистера Редмана? Только вы понимали, кого пытаетесь убить – и ради чего.
– У мистера Редмана нет других врагов?
– Есть. Но иной враг явился бы с револьвером. Кстати, теперь есть вопрос и у меня. Когда я застала вас ночью здесь, у столба, на столе лежала винтовка. Вы хотели застрелить мистера Редмана? Почему вы передумали?
– Это не моя винтовка.
Китаянка смотрит в пол, ее голос почти не слышен. К счастью, мистер Ли переводит громко и четко, не пытаясь играть в дикого китаёзу:
– Это винтовка моего досточтимого отца. После переезда в Осмаку он четыре с половиной года был охотником на бизонов. Когда огромный бык искалечил его, мы с трудом уговорили моего отца бросить это занятие. Я всегда чищу его винтовку, это моя обязанность.
– Да, – соглашается Рут. – Я вас понимаю. Случалось, я тоже чистила оружие своего дяди. Хорошо, мы все живы, а наше оружие вычищено. Тут и встает главный вопрос: что же нам делать? Нам всем?

2
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Джошуа Редман обводит взглядом свою новую банду.
Китайская семья: старик, больная, бакалейщик. Женщина-стрелок. Безумный проповедник. Нет, сэр, я не забыл: еще неприкаянный дух, ваш покорный слуга. Отличная компания, сэр, каждый на миллион долларов.
Что, говорите, нам теперь делать? Грабить поезда? Дилижансы? Банки? Заколачивать досками черный ход?!
Хорошая мысль, сэр. Прибыльная.
Луна опустилась ниже, сделалась красной, словно за пределами города бушуют лесные пожары. Ее свет напоминает Джошу пожар, в котором сгорел поселок дяди Филипа и тети Мэри. Там, на границе дымящихся руин, один несчастный мальчишка встретил другого – притворщика в детской личине. Дальше они пошли вместе, на счастье одного и на беду другого.
Орел и решка. Удача и неудача.
«Я не испытываю к тебе чувств. Никаких чувств, добрых или злых. Я вообще не испытываю чувств в твоем понимании. Все мои чувства, необъяснимые для тебя, направлены на мне подобных. Много ли у тебя чувств к своим штанам? Башмакам? Да, ты для меня важнее башмаков. Но эта важность не делает тебя кем-то, заслуживающим моих чувств. Она делает тебя чем-то, а к чему-то я равнодушен.» 
Тринадцать лет – прекрасный возраст, чтобы умереть. Двадцать семь – тоже неплохо. Девяносто восемь – еще лучше. Но все возрасты хороши, чтобы жить. Не сомневайтесь, сэр, это чистая правда.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Где Дэйв? И где ты шлялась всю эту ночь?!
Пирс в бешенстве. Его последний вопрос – вопрос отца к гулящей дочери – рассмешил бы Рут, если бы у нее остались силы и желание смеяться.
– Я стучался к тебе. Стучал в двери, в стену. Жильцы жаловались, но что мне до них? Только не ври мне, что ты спала! От моего стука и мертвые бы воскресли! Как вы могли оставить меня одного?
Это звучит так, словно Гранд-Отель – притон отъявленных убийц.
– Дэйв мертв. Не кричи.
Лучше постучи, горит на языке. Постучи, Пирс, и мертвые воскреснут. Промолчать – подвиг, но мисс Шиммер справляется.
Ответ бьет Пирса под дых. Отчим замирает с вытаращенными глазами и разинутым ртом: не человек – кукла. Рут не поручилась бы, что это лишь оборот речи.
– Мертв? Что с Дэйвом?
– Застрелен из револьвера возле церкви.
– Кем? Этим сумасшедшим пастором?! Я знал, знал! Я говорил Дэйву: ты слишком самоуверен, ты все делаешь с нахрапу, так нельзя…
– Дэйва застрелила я.
– Вы повздорили? Черт возьми, что вы не поделили?!
– Дэйв покушался на жизнь преподобного. Я успела первой.
– Что ты делала ночью у церкви? Ты была одна?
– Я прогуливалась. У меня бессонница.
Нет, это решительно разговор строгого родителя с заблудшим чадом.
– Я должен был тебе сказать, – с потухшим взглядом бормочет Пирс. По лицу его катятся блестящие капли пота. – Надо было сказать. Тогда бы ты по крайней мере не вмешивалась. Тогда был бы шанс. Преподобный цел? Может, он хотя бы ранен?
– Преподобный Элайджа жив и невредим.
– Элайджа? Ты сказала – Элайджа?!
И вопль, способный посрамить трубу Иерихона:
– При чем здесь Элайджа?!
– Перед смертью Дэйв в присутствии свидетелей заявил, что покушался на Элайджу.
Спасая тебя, мысленно добавляет Рут. Она не в силах поверить, что говорит с тахтоном. Мо-Гуй, яомо – как их там? Это же Пирс, Бенджамен Пирс собственной отвратительной персоной! Не сказать, чтобы мисс Шиммер хорошо знала натуру мужа своей матери, но именно таким он представлялся в воображении Рут. Мелкий, трусоватый, прячущийся за чужой спиной, любитель ударить исподтишка…
Она не выдерживает.
Взгляд шансфайтера. Талант шансфайтера.
Пирс – слепящая белизна – возбужден известием о гибели Красавчика. Бегает по комнате, заламывает руки. Он не замечает, что падчерица смотрит на него так, будто собралась стрелять. Но и Рут не замечает рядом с Пирсом того, кого она еще недавно звала воображаемым другом. Это ничего не значит, призрак мог уйти, они не привязаны к телу веревкой. Но даже окажись призрак на месте, Рут не смогла бы выяснить, ложная это душа или истинная, не заговорив со спутником отчима. Да и то – разве ложная душа обязана говорить правду мисс Шиммер? Бес – не свидетель под присягой, а Рут – не судья в парике.
С другой стороны, тахтоны боятся вылезать из краденых, откованных заново доспехов в присутствии шансфайтера. Значит, можно поставить семь к трем, что «плод фантазии», будь он здесь – изгнанный Бенджамен Пирс.
Вся эта рулетка сводит Рут с ума. Рулетка и бессонная ночь.
Пирс садится, нет, валится за стол. Сует в рот все подряд: кукурузные оладьи с патокой, фасолевый пирог, бобовое пюре под мормонским соусом. Густо мажет на хлеб сладкое свиное масло, добавляет соль, перец, откусывает здоровенный кусок. Завтрак Пирсу принесли в комнату, так как постоялец не желал спускаться в ресторан. Но это не завтрак, это натуральный chuckwagon ! Должно быть, демон, захвативший тело, нуждается в дополнительном питании. А может, у отчима есть дурная привычка заедать свои страхи.
– Ничего, – бормочет он. – Ничего нельзя поручить! Все испортят, просрут, превратят в кусок дерьма. За каждым надо ходить, как за безмозглым сопляком…
Разобрать, что он говорит с набитым ртом – та еще задачка. Но даже если Рут ошибается в деталях, общий смысл ей ясен.
– От меня ни на шаг, – предупреждает Пирс. – Бдительность, вот твое второе имя. Поняла?
Бессонная, безумная ночь сказывается невпопад.
– Я тебе не тень, – огрызается Рут. – А даже если и так, то и у тени бывают выходные.
– Зачем тени выходной?
– Прогуляться по городу. Выпить виски с друзьями. Отдохнуть от тела. Сходить, в конце концов, на похороны к другой тени.
Отчим смотрит на нее так, словно впервые увидел. Рут уже жалеет, что развязала язык. Надо быть сдержанней.
– От меня ни на шаг, – повторяет Пирс. – Держи руку на револьвере.
– Куда мы идем?
– В мэрию.
– Опять?
Пирс не отвечает. Пирс ест.

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Мэр ликует. Мэр полон восторга.
Восторг – виски по цене годового пансиона в колледже Клемстона. Выдержанный в дубовых бочках, он мягко бьет в голову, а во рту оставляет дым и яблоневый сад. Рут представляет себе этот сад и понимает, что сад горит.
Стол сияет весенней лужайкой. Крутится воображаемая рулетка, выбрасывая мистеру Киркпатрику все выигрыши, какие есть на свете. Это чудо, но почему бы и нет?
«Они чудеса, – слышит Рут голос Саймона Купера, шансфайтера, безумца и экзорциста. Она уже слышала эти слова от проповедника, только наяву. – Злые разумные чудеса. Нарушение физических законов и Господнего миропорядка…»
– Зачем вы пригласили меня, Фред?
Пирс не в духе. С порога он берет быка за рога:
– Вчера я уже отказал вам. Полагаете, за ночь я передумал?
– О, Бен! – неласковый пролог мало смущает мэра. – Мой дорогой, мой упрямый Бен! Уверен, ваш отказ – всего лишь уловка делового человека. Я же, как вам известно, человек прямой. Помните? Так вот, я прямой лишь до известной степени. Сегодня мы сдадим карты по новой. Готов биться об заклад, вы не станете блефовать с жалкой парой против роял-флеша!
Широкий жест:
– Приглашаю вас на балкон! Мисс Шиммер, вас это тоже касается. Триумф в одиночку – жалкая скука. Триумфы надо разделять с партнерами и красавицами, так они слаще!
С партнерами, мысленно повторяет Рут. И с красавицами. Хорошо сказано, спору нет. Мисс Шиммер – такая же красавица, как Бенджамен Пирс для мэра – партнер.
На балконе ветрено. Надо придерживать шляпу, а то и надвинуть ее поглубже, иначе унесет. Солнце и ветер – обычная погода для Элмер-Крик. И вид с балкона открывается самый обычный: улица, площадь, контора шерифа напротив. Салун, филиал Первого Национального Банка Нортфилда, оружейная лавка, магазин Фостера. Чета манекенов в витрине, дама и джентльмен – наряды, которые здесь никто не купит.
Единственное, что нарушает зубодробительную обыденность пейзажа – индейцы.
Трое шошонов въезжают в город, едут по центральной улице. Две лошади, один мул. На муле едет вождь, Рут узнает Горбатого Бизона. Рядом на пегой кобыле неспешно труси́т Серая Сова, фабричный  шаман. Вид у шамана сонный, кажется, что он вот-вот вывалится из седла.
Чуть поотстав от старших, сдерживает гнедого мерина Хвост Оленя. Судя по виду молодого индейца, рана, нанесенная ему молодым стрелком Арчи, не слишком тяготит Хвост Оленя. Интересно, думает Рут, тяготит ли это самого Арчи. После раскаяния, которое всадил в него Пастор…
Вряд ли. Малый калибр, сказал проповедник.
– Вот! – мэр выпячивает челюсть. Он не похож на триумфатора, скорее, на игрока, сорвавшего банк. – Видите?
Пирс равнодушен:
– Вижу. И замечу, что это не те шошоны, какими следует хвастаться. Вы уговорили их продать мне искры племени? С меня комиссионные, Фред.
– Искры? У меня с ними куда лучший уговор. Помните, я говорил вам о купле-продаже участка, на котором развёрнут нефтепромысел Сазерлендов? Шошоны приехали подписать купчую. Вы хотели править здесь единолично? Ах да, не вы, а ваша компания. Сейчас вы увидите, как подпись на документе разрушает все ваши планы. Фредерика Киркпатрика на хромой козе не объехать, сэр! Фредерик Киркпатрик та еще заноза…
– Подпись?
– Серая Сова знает грамоту. Хитрая бестия этот шаман! Проект договора, который я выслал в племя с курьером, он изучил от корки до корки. Мы трижды вносили исправления. Вождь без Серой Совы и шагу не ступит. Не знаю, как здешние ду́хи, а я бы не отказался от такого юриста. Сейчас мы закончим дела с ними, а затем продолжим дела с вами. Сядем, обсудим, ударим по рукам. Мужчины выпьют виски, даме предложим портвейна. У меня есть бутылочка – калифорнийский, разумеется, но недурной, пятьдесят центов за бутылку…
Калифорнийский, отмечает Рут. Полдоллара за бутылку. Небось, три года выдержки. Счастье-то какое! Владыка Элмер-Крик снизошел к упрямым ничтожествам. А шошонам нальют пива в салуне, за счет заведения.
Индейцы останавливаются под балконом.
– Добро пожаловать! – мэр раскидывает руки крестом. Похоже, это вошло у него в привычку. – Поднимайтесь, я жду. Сейчас вы сделаетесь богачами…
Индейцы остаются в седлах. Горбатый Бизон что-то говорит.
– Нам нужны лошади, – переводит шаман. – Лошади и мулы. Нам нужны одеяла, ружья, патроны, табак. Наше племя – бедное племя. Мы жили бедными и умрем бедными…
– Богатыми, – поправляет мэр. – Богатыми!
– Мы жили и умрем бедными. Без лошадей, ружей, одеял. Мы не продадим нашу землю. Сделка отменяется, земля наша. Мы обещали приехать, мы приехали. Теперь мы вернемся обратно.
– Триумф? – интересуется Пирс, закатывая глаза. – О да, триумф горек в одиночку. В компании он куда слаще!
У мистера Киркпатрика такой вид, словно он упал с балкона в выгребную яму. Барахтается в вонючей жиже, загребает руками, а вокруг столпился весь Элмер-Крик и дает советы.
– Мы договорились! – мэр хрипнет. – Мы ударили по рукам!
Горбатый Бизон разворачивает мула.
– Нам нужны лошади и ружья, – Серая Сова привстает на стременах. – Но мы не союзники злым духам нинимби ! Если мы сделаем это, Небесный Волк, устроитель мира, сбросит наши презренные души в кал койота. Он не даст нам воду и пищу, вода не даст нам силу и пища не даст нам силу. А мы хотим жить так долго, как только сможем! Шошоны не торгуют Там-Согобиа , Матерью-Землей, словно дровами для костра. Нинимби , разжигай костер сам, из чего найдешь! Шошоны тебе не помощники!
Мэр бледнеет. Мэр полон ярости.
Рут ждет чего угодно: проклятий, оскорблений, попыток уговорить твердолобых дикарей. Но она недооценивает Фредерика Киркпатрика.
– Мистер Дрекстон! – быком ревет мэр. – Мистер Дрекстон, вы меня слышите?
Если кричать с балкона, ветер разносит крик далеко.

5
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 
(двадцать минут назад) 

– Где ты шлялся, бездельник?! Тебя за смертью посылать!
Шериф Дрекстон с утра был не в духе. Не в духе?! Шериф – паровой котел, у которого вот-вот сорвет крышку. Даже шляпа на голове подпрыгивала. Дым от вонючей сигары – Дрекстон иных не курил – легко сошел бы за пар, рвущийся на волю.
– Где? Твое задание выполнял!
И старина Хэтчер кисло добавил:
– Сэр.
Неду Хэтчеру палец в рот не клади. Нед Хэтчер за словом в карман не лазит, разве что в кобуру. Не будь Дрекстон начальником Хэтчера – не сомневайтесь, сэр, Нед высказал бы ему все, что думает. Дрекстона бы пополам порвало! Старина Хэтчер сдерживался из последних сил: кому охота остаться без звезды и жалованья? Но смотрел он на шерифа так, будто и впрямь ездил за смертью. Съездил, нашел, приволок в Элмер-Крик – и готов спустить ее на Дрекстона сей момент.
Шериф сверкнул взглядом из-под насупленных бровей:
– Докладывай!
Пользуясь своей невидимостью, Джош бродил по конторе. Жаль, стащить ничего не получалось или, к примеру, опрокинуть. То-то была бы потеха! Пропустить что-нибудь из сказанного Джош не боялся: с его-то нынешним слухом? Кто теперь глаза и уши нашей новой банды? Джошуа Редман, сэр! Лучшего разведчика, чем призрак, в мире не сыскать. Чтобы заполучить свое тело обратно, мы готовы шпионить за самим чертом сутки напролет!
– …к шахте приехали на двух лошадях. С Освальдом кто-то был. Следы нечеткие: копыта тряпками обмотали. Но лошадей две, ручаюсь.
– Ручается он! Кто второй?!
– Он мне что, подпись оставил? На динамите? Я следопыт, а не Господь Бог!
С площади донесся перестук копыт, следом – голоса.
Джош выглянул в окно: вот это поворот, сэр! Мистер Киркпатрик и саквояжник Пирс стояли на балконе мэрии, а внизу куковала в седлах компания индейцев. Что здесь забыли краснокожие? Ага, на балконе еще и мисс Шиммер. Можно не отвлекаться, эта сорвиголова и без Джоша все вызнает.
– За что я тебе плачу́?! Ты должен был выследить убийцу, понял! Привезти мне его имя! Фамилию!
Да что он так орет? В Коул-Хоул, небось, слышно!
Джош страдальчески поморщился. Острый слух имел свои недостатки, от воплей шерифа голова чуть не лопалась. Или это не от воплей? Не только от воплей? От Дрекстона явственно исходили волны гнева. Гребни волн пенились барашками ярости. Что за вожжа ему под хвост попала? Большего, чем Нед, и краснокожий не выяснил бы…
Вокруг Неда клубилась туча черной злобы. В старине Хэтчере полыхал личный нефтепромысел, смоляной дым валил наружу.
– Найдешь лучшего следопыта, чем я – познакомишь! Я с радостью у него поучусь. А пока что мое слово такое: эти двое приехали от Сазерлендов. Все, точка! Хотя нет, не всё.
– Что еще?!
– При всем уважении, сэр, – на морщинистом лице Неда ясно читалось желание плюнуть шерифу под ноги, а то и в лицо. – Так вот, при всем моем охрененном, богом проклятом уважении, платишь мне не ты, а город.
– Ты! Ты!
Лоснящаяся физиономия шерифа побагровела. Брызжа слюной, Дрекстон не сразу находил подходящие слова:
– Гребаный законник! Будешь меня учить?!
Скрипнула дверь. В проеме воздвигся Белобрысый Ганс, та еще дылда:
– Простите, сэр. Я не вовремя?
– А ты как, мать твою, думаешь?! Зачем приперся?!
– С докладом, сэр. После обхода…
Ганс мялся в дверях, готовый ретироваться в любой момент.
– Если ты сейчас скажешь, что еще кого-то убили…
Дрекстон вознамерился было сорвать гнев на безобидном Гансе, но шерифа прервал зычный голос мэра:
– Мистер Дрекстон! Мистер Дрекстон, вы меня слышите?

Часть пятая
Большая неудача

Глава двадцать первая

Арест за мошенничество. – Вавилон. – Мистер Нинимби. – Злые чудеса. – Гадание на собачьем дерьме. – Беженцы и бандиты. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Арестуйте этих краснокожих!
Судя по роже Дрекстона, он с удовольствием не арестовал бы, а пристрелил кого-нибудь. И не шошонов, а мистера Киркпатрика собственной его мэрской персоной.
Шериф стоит на крыльце. Рядом – Ганс и Нед.
– По какому обвинению?!
В голосе шерифа нет и тени почтения, с каким Дрекстон всегда обращался к мэру.
– За мошенничество!!!
В окнах конторы дребезжат стекла.
Они что, с ума посходили? Все?! Люстра, холодеет Джош. Вот она, люстра – скрипя тросами, великанша качается в небесной вышине, готовая в любой миг обрушиться всей тяжестью на Элмер-Крик. Дрожа от страха, Джош переводит взгляд на шерифа – и видит, ей-богу, видит, как в тупой, заплывшей жиром башке Дрекстона скрипят ржавые шестеренки.
Мэр в ярости? Мэр желает ареста индейцев? Мошенничество?! Превосходное обвинение! Лучше не придумать! Если Кристофер Дрекстон все сделает как надо, если этот зажравшийся хлыщ, наш доблестный мэр, гореть ему в аду, останется доволен – это, друзья мои, шанс сохранить за собой теплое местечко шерифа.
– Эй, вы трое!
Индейцы постарше оборачиваются.
– А ну-ка, слезайте с лошадей! Живо!
Старики остаются в седлах. Третий, молодой, времени зря не теряет – издает пронзительный дикарский визг, от которого закладывает уши у всех отсюда до Флориды, вбивает пятки в бока гнедого мерина – и с места бросает того в галоп. Видать, родился в седле, ублюдок.
– Стоять!
Куда там! Индеец уже несется к проулку между мэрией и домом голландца Ван дер Линдена. Шериф хватается за револьвер. Увы, Дрекстон давно не практиковался в обращении с оружием: «Смит-Вессон» застревает в кобуре.
Потеха!
Дрекстон рычит, что твой медведь. Дергает револьвер изо всех сил – сил много, наел на яблочных пирогах. С громким треском кобура лопается по шву. Шериф вскидывает револьвер, освобожденный из кожаного плена, не целясь, палит вслед беглецу. Опустошив барабан, стоит в облаке порохового дыма. Тяжко дышит, по лбу стекают капли пота, путаются в бровях.
Топот копыт стихает в дальнем конце проулка.
Как ни странно, шериф кое в кого попал. В молодого индейца – вряд ли, зато досталось другим. Старик-вождь горбится в седле, зажав ладонью простреленное плечо. Шаман, даром что сам немолод, птицей слетает с коня, помогает Горбатому Бизону спешиться. Извлекает чистую тряпицу из потертой кожаной сумки с бахромой, убирает ладонь вождя от раны, начинает перевязку.
А во дворе дома владельца лесопилки вопит-надрывается Йон Ван дер Линден – средний сын хозяина. Выбежал на выстрелы: посмотреть одним глазком, что творится.
– А-а-а! Убили! Меня убили!
Посмотрел, значит.
– Умираю!
У парня прострелено плечо – левое, навылет, в точности как у вождя. И за что шериф невзлюбил эту часть тела, сэр? На смертельную рана никак не тянет. Из индейца крови даже больше натекло. Чего, спрашивается, так орать?
Впрочем, сегодня все орут. День такой.
Из дома вылетает дородная миссис Ван дер Линден, мамаша Йона. Выясняется, что до сих пор настоящего ора никто не слышал. Начинается форменный бедлам: все дерут глотку, бранят друг друга, нет, враг врага, а враг тут всякий каждому. Кто-то спешит за доктором – за Стрэтчем и Беннингом сразу, потому что раненых двое. На выстрелы прибегает пятерка добровольцев, которых оставили в городе для поддержания порядка и законности.
Нет, четверка. Один, самый умный, зарыл в землю томагавк служебного долга.
– Рехнулся, Дрекстон?! Устроил пальбу на площади!
– Индеец удрал!
– Вы ранили ребенка!
– Ребенка? У него усы!
– Вы ранили достойного гражданина!
– Пусть гражданин не лезет под пули!
– Спасите! Мой сын умирает!
– Где Беннинг?!
– Будят. Пьян с ночи.
– Этот шошон и без Беннинга справляется…
– Заберите отсюда краснокожих!
– Куда?
– В тюрьму!
– Раненого тоже?
– Окажите помощь и отправьте в тюрьму!
– Нет, отведите в тюрьму и окажите помощь!
И над всем этим вавилонским столпотворением – только небо да Господь Бог. Впрочем, нет, до неба высоко, до Бога далеко.
Над кипящим Вавилоном – балкон мэрии.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Нинимби? Злой дух нинимби?
Мэр взбешен. Мэр вне себя.
Он хватает Пирса за грудки, бьет спиной о перила балкона:
– Отличное имя! Я буду звать тебя мистер Нинимби! Так вот зачем ты ездил к шошонам! Ты знал, знал о нашей договоренности! Искры? Ах, тебя интересовали только искры, ну надо же! Ты отговорил их продавать мне землю, сукин сын! Ты сорвал мне сделку! Думал, Фредерика Киркпатрика можно водить за нос, как последнего идиота?
Пирс хрипит, стонет. Сейчас он упадет со второго этажа. Шляпа уже упала, теперь очередь хозяина.
– Можно, – подтверждает Рут. – Еще как можно, сэр. Оставьте моего отчима в покое, прошу вас. Иначе ваши тупые мозги разлетятся по всей площади.
Мэр давится очередной, вне сомнений, оскорбительной репликой. Дуло револьвера, приставленное к затылку мистера Киркпатрика, очень способствует благоразумию. Это правый револьвер мисс Шиммер, он заряжен старым добрым свинцом. Даже не видя оружия, мэр это понимает лучше кого другого.
Кому другому не угрожают размозжить череп.
– Уберите кольт, мисс.
Требование Фредерика Киркпатрика звучит угрожающе, но пальцы разжимаются. Пирс выскальзывает из хватки, еще миг назад мертвой, отходит вдоль перил к дальнему краю балкона. Оправляет одежду, отряхивается, щелчком сбивает пылинки с рукава. Кажется, пристойный внешний вид сейчас главное, что интересует Бенджамена Пирса в этой жизни.
Внешний вид. Одежда. Костюм водолаза.
Тело, краденое тело.
Рут Шиммер взводит курок револьвера.
Собственное, дарованное от рождения тело Рут предает хозяйку. Рассудок заодно с предателем. Палец дрожит на спусковом крючке, выбирает слабину. Убей, велит рассудок. Убей мистера Киркпатрика! Рассудку вторят чувства: убей! Пусть череп мэра лопнет, как перезрелая тыква! Пусть мозги его разлетятся веером по площади! Есть ли для них лучшее применение?
Рут не знает, откуда в ней такая тяга к убийству. Ненависть к мистеру Киркпатрику – последнее, что родилось бы в Рут еще минуту назад. Даже то, что мэр поднял руку на Пирса – не причина для ненависти, тем более, убийства.
Взгляд Бенджамена Пирса толкает ее в плечо.
Нет, это не взгляд шансфайтера. Рут хорошо знает, как смотрят подобные ей, Пастору и дяде Тому перед тем, как всадить в человека проклятие или несчастный случай. Но это и не взгляд обычного человека. Этот взгляд – исключение из правил. Доллар, повисший в воздухе. Лепесток, изменивший цвет. Изменение температуры тела на три сотых градуса.
«Они чудеса, злые разумные чудеса…» 
– Уберите кольт, – голос мэра дрожит. – Скверная шутка, не находите? Застрелить меня на виду у всего города – это виселица. Желаете сплясать в петле на потеху зрителям? Милости просим на танцпол, спускайте курок.
«Они чудеса…» 
Насчет всего города – тут мистер Киркпатрик перегибает палку. Впрочем, для свидетельских показаний хватит одного-единственного зеваки, видевшего, как мисс Шиммер убила мэра. Да что там! И зеваки не надо. Шериф своими глазами видел, с кем стоял на балконе мистер Киркпатрик. А репутация мисс Шиммер далеко обгоняет ее саму. Нападение мэра на Пирса – не оправдание. Двое мужчин повздорили, взялись за грудки, это не повод всадить кому-то пулю в голову.
Рассудок остывает. Тело подчиняется.
Рут убирает револьвер в кобуру. Она готова поклясться, что выстрел был, только стреляла не она. Кто-то, о ком и думать не хочется, всадил в нее заряд из шансера – проклятие или несчастье, поди разбери.
А может, не в нее.
Может, в весь Элмер-Крик, отсюда до нефтепромысла.
– Отличное решение, мисс, – мэр приводит одежду в порядок, как это делал Пирс за минуту до него. – Я верил в ваше здравомыслие.
Одежда сидит наилучшим образом, в дополнительном туалете нет нужды. Но Фредерик Киркпатрик все наводит на себя глянец, не в силах остановиться. Кукла, думает Рут. Джентльмен из витрины. Впервые она понимает, что мэр одет точно так же, как манекен в магазине Фостера – твидовый костюм орехового цвета, шляпа-котелок.
Желание пристрелить мэра возвращается. К счастью, ему не хватает прежней силы. Рут даже не берется за оружие, такое оно ничтожное, это желание. Эхо, отзвук, гроза за дальним горизонтом.
– Ваша падчерица разумнее вас, мистер Нинимби, – мэр демонстративно не смотрит на Пирса. – Вы же глупее, чем я думал вначале. Полагаете, я не выбью купчую из шошонов? Ошибаетесь, купчая, считай, у меня в руках. Сегодня, завтра, в пятницу – какая разница? Вы должны понимать, мистер Нинимби, что я ни перед чем не остановлюсь.
Пирс кивает:
– Вижу, сэр. Вы не остановитесь ни перед чем.
Это показалось Рут, или в реплике отчима действительно прячется удовлетворение? На самом донышке, а? Оно было бы больше, крепче, пенистей, разнеси мисс Шиммер череп Фредерика Киркпатрика, но и так сойдет.
– Хотите быть моим врагом, мистер Нинимби?
– Нет, не хочу.
Чувства, сказал Джошуа Редман в ночной беседе. Рут отлично помнит слова души, изгнанной из тела. Тахтоны не испытывают чувств в понимании людей. Ни добрых, ни злых. То, что мы принимаем за чувства, они заимствуют у нас, воруют без зазрения совести. Все их собственные чувства, необъяснимые для детей Адама и Евы, направлены на им подобных. Конечно, Пирс – тахтон в облике Пирса! – не хочет быть врагом мэра. Вражда, дружба – в отношении людей для тахтона это пустой звук. Все, что его интересует – захват выгодного участка, черного хода, подготовленного другим тахтоном. Эвакуация из горящей чашки весов, путь наверх для своих, близких, родичей или друзей, Бог знает кого – тех, к кому он испытывает подлинные, горячие, яркие чувства, какими бы странными они ни казались роду человеческому.
Хотя что тут странного? Вражда, дружба, любовь.
– Промысел Сазерлендов взят под охрану добровольцами из горожан. Джошуа Редман, командир отряда – мой человек, мой целиком, от шляпы до сапог. Он выполнит любой приказ, какой я отдам. Без моего ведома к участку не подойдете ни вы, мистер Нинимби, ни кто другой из вашей компании. Здесь Осмака, территория Осмака, и она еще не стала штатом. Вам ясно?
– Мне ясно, сэр, – соглашается Пирс. – Что тут неясного?
И кричит, перегнувшись через перила:
– Эй, вы! Не топчитесь по моей шляпе!
Окрик запоздал. Шляпе теперь место на помойке.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Какого черта! Ты еще на свободе, Макс?!
– Могу спросить то же у тебя, Билли!
– А в кого тогда стреляли?!
– Я думал, в тебя.
– А я надеялся, что в тебя…
– Что здесь творится, будьте вы все прокляты?!
Этот вопрос живо интересует как братьев Сазерленд, шумной гурьбой выбравшихся из салуна, так и Джефферсона с его людьми, которые подошли со стороны «Меблированных комнат миссис Дженкинс» – барака, разделенного хлипкими перегородками на каморки для постояльцев.
Народу с Джефферсоном больше, чем вчера. Было двое, стало четверо. И Сазерлендов пятеро, а не трое: с промысла подтянулись Хью и Патрик.
Шериф на крыльце конторы заряжает свой «Смит-Вессон». Под обстрелом взглядов, не сказать чтоб дружелюбных, он замирает, вертит в пальцах шестой патрон. Интересуется:
– Чего вылупились?
– В кого стреляли, шериф?
– Ваше какое дело?!
Остыв, Дрекстон снисходит до объяснений:
– Индейцев брали под арест. За мошенничество.
Последний патрон ныряет в камору барабана. Защелкнув револьвер, шериф сует его в кобуру и роняет – кобура порвана. Подняв оружие с крыльца, Дрекстон беззвучно шепчет ругательства.
– Мошенников, значит, арестовали?
Шериф кивает в сторону конторы. Минутой раньше Ганс и Нед уволокли туда молчаливых, не оказывающих сопротивления шошонов. Сейчас, небось, индейцы уже скучают за решеткой.
– А бандиты на свободе разгуливают?!
– Убийцы!
– Поджигатели!
– Тихо тут! – красный как рак Дрекстон потрясает револьвером. – Без вас разберусь. Виновные ответят по всей строгости закона!
Словно живая иллюстрация сказанного, из конторы выходят Нед Хэтчер и Белобрысый Ганс. Оба потирают руки и отдуваются, как будто не сажали индейцев в камеры, а готовили из них смитфилдскую ветчину.
– По всей строгости?!
Макс Сазерленд сплевывает Дрекстону под ноги:
– Наел брюхо, закон! Дождешься от тебя!
– Вы что-то выяснили, шериф?
Вильям Джефферсон – сама вежливость. Это дается ему с трудом, но Джефферсон старается, сэр, видит бог, старается. Небось, надеется, что вопрос будет решен в его пользу, а в двойном убийстве и взрыве шериф обвинит братьев Сазерленд.
– Выяснил он! Что под юбкой у вдовы Махони!
– Придержи язык, Макс! – юбка доводит шерифа до белого каления. Кажется, что он сейчас высадит в старшего Сазерленда весь барабан револьвера. – Да, выяснил! К шахте Джефферсона приезжали двое. Двое, понял! Покойник Освальд и еще кто-то. И приехали они с твоего промысла!
– И как ты это узнал, закон?
– На кофейной гуще погадал?!
– На собачьем дерьме!
– Они это, шериф, они! Вся их бешеная семейка!
– Сазерленды!
– Грязное дело, Макс! Грязное!
– Своих рук не замарал, сделал руками мальчишки…
– А доказать сможешь, Билли?!
– Мы все на промысле были!
– Все до единого!
– Не веришь нам – добровольцы подтвердят!
– Небось, сам парня заманил…
– Молчать!
Сегодня Элмер-Крик соревнуется, кто громче рявкнет. Дрекстон временно одерживает верх:
– Нед Хэтчер видел следы двух лошадей! Следы ведут с твоего участка, мистер Сазерленд! Доказательства? Вот тебе доказательства!
Макс сворачивает здоровенный кукиш. Предъявляет шерифу:
– Это Нед, что ли, вынюхал? Да он второй год у Джефферсона на крючке!
– Денег ему должен!
– Триста долларов, не кот начихал…
– Закон, и ты с ними в доле?! Пирогами берешь?
– Покрываешь, а?
– Это Билли нашу нефть поджег. Точно говорю, его работа…
– Ты же говорил, индейцы…
– Ошибся. Теперь вижу: Билли.
Джошуа Редману в его бурной, его короткой жизни не раз доводилось присутствовать при таких перепалках. Случалось, они оборачивались перестрелкой, а то и похоронами. Волей-неволей задумаешься: а не было ли поблизости какого-нибудь тахтона? Самого завалящего, а? Ведь кто-то же подвешивал в небе люстру? Кто-то заставлял лопнуть крепежный трос?!
Ничего нового.
Ничего не выяснят, ни о чем не договорятся.
Нужны ли нам – стрелка́м, нефтяникам, прачкам, скотоводам, торговцам, шлюхам, фермерам, банкирам, священникам, ворам, детям, отцам, матерям, добрым бабушкам, кормящим внуков с ложечки – нужны ли нам тахтоны, чтобы вцепиться друг другу в глотку по поводу и без? Требуются ли нам для этого чудеса? Карусель причин и следствий? Какое-то сверхъестественное, дьявольски изощренное стечение обстоятельств?! Философский вопрос, сэр, и кажется, Джошуа Редман знает ответ.
– Джефферсон огонь пустил. Он, чтоб мне пусто было…
– Вранье! Где доказательства?!
– А у тебя где?! В бороде?!
– В непаханой борозде!

4
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Джефферсон с его людьми сдвигаются поближе к шерифу. Сазерленды отступают к мэрии, выкрикивая обвинения и ругательства. Четверо добровольцев топчутся на месте: шериф есть шериф, но история с убийством юного Освальда МакИнтайра темнее ночи, под покровом которой она свершилась. Поди прими чью-то сторону! В итоге добровольцы отходят к банку, на нейтральную территорию, с таким видом, словно грабить банки – их заветная мечта.
Площадь? Грозовая туча, сэр! Вот-вот она родит молнию, грянет выстрел – и начнется мясорубка. Большая неудача, говорил мистер Пирс. Орел и решка, верх и низ. Это уже она или еще нет? Здесь меньше народу, чем было на промысле…
– Бойня, – вползает в уши Джоша старческий шепоток. Дребезжит, похрипывает. – Скоро, на подходе. Я чувствую, да! Они близко: затаились, ждут…
В центре тучи, в тихом «глазе урагана» стоит мистер Пирс. Нет, мистер Пирс стоит на балконе. Нет, на балконе – тело, а здесь, на площади – душа, настоящий Бенджамен Пирс. Призрак колеблется, словно от ветра. Еще минута, и порыв унесет мистера Пирса прочь, разметает в клочья, развеет без следа.
Джош подходит ближе. Заглядывает бедолаге в лицо.
– Эй, вы! – кричит с балкона тело. – Не топчитесь по моей шляпе!
Душа не смотрит в сторону тела. На Джоша она тоже не обращает внимания. Одежда на этом несчастном Пирсе истрепалась, истончилась до невозможности. Голова стремительно лысеет, седых прядей убавилось, язв на лице, напротив, стало больше. Ресницы слиплись, под глазами – потеки желтого гноя: свежие поверх засохших.
На старика трудно смотреть без содрогания.
Но Пирс, похоже, еще сохранил способность видеть. Взгляд его устремлен на шляпу, свалившуюся с головы тела, захваченного тахтоном. По этой шляпе без зазрения совести топчутся, отступая к мэрии, братья Сазерленды. Окрик пропал втуне: братьям не до заезжего саквояжника. У Сазерлендов есть дела́ поважнее оброненной шляпы.
А у призрака нет де́ла важнее.
В гноящихся глазах старика плещется вожделение. Так пьяница без цента в кармане смотрит в баре на заветную бутылку. Так старатель, не намыв за месяц и крупицы золота, глядит на самородок весом в добрых три унции, блестящий на ладони удачливого соседа. Шляпа, понимает Джош. Это его  шляпа. Не тахтонья – его, настоящего  Пирса. Взять шляпу в руки. Ощутить под пальцами ворсистую жесткость. Водрузить на голову. Шляпа измята, растоптана, в пыли и грязи? Какое это имеет значение, сэр! Шляпа в руках, на голове – возможность хоть на миг почувствовать себя живым, восхитительно плотским…
Вот чего жаждет несчастный призрак. Вот что ждет Джоша в ближайшем будущем.
– Вижу их, чую, – бормочет Пирс, приплясывая над шляпой, желанной и недостижимой. – Ждут, сукины дети, ждут! В аду, в кромешной бездне. Мы над ними ходим, они под нами ждут. Скоро, скоро! Прячутся, затаились. Готовы сорваться с места…
В иной ситуации у Джошуа Редмана возникли бы большие сомнения насчет душевного здравия мистера Пирса. Но где ты, иная ситуация? Правда, те тахтоны, которых видел внизу, под нефтепромыслом, сам Джош, больше походили на испуганных беженцев, а не на бандитов, ждущих в засаде почтовый дилижанс.
«Погодите, сэр! Придержите коней! А кто сказал, что мы с Пирсом видели одних и тех же тахтонов?!»
– Выпил меня! Всего выпил, – бормочет Пирс.
Что-то капает с его лица в пыль.
– Оставил на донышке. Глоток, другой…
Капли шипят, испаряются.
– Я теперь он, я слышу! Вижу! Нюхом чую! Слышу, как он, вижу, как он… Рядом, близко, скоро. Бойня, черный ход. Не доживу, нет…
Выпил, содрогается Джош. Тахтон надел тело мистера Пирса, словно костюм из твида, а теперь допивает из Пирсовой души последние соки, как паук из мухи, угодившей в его сети. Чем меньше остается Пирса, тем больше становится тахтона – и в самом Пирсе в том числе. Скоро никакого Пирса не останется, будет только тахтон и его адская семейка, эмигрировавшая на Дикий, на благословенный Запад…
Беженцы и бандиты.
Семья Джошева тахтона и близкие тахтона Пирса.
Одних вожак привел к золотому руднику – ждать, пока он не застолбит права на участок. Индейцы? Отобрать, выдурить, умыкнуть землю у пустоголовых дикарей, которых и за людей-то считать грех – вперед, друзья, все золото наше! А неподалеку за холмом притаилась банда лихих парней. Ждут, когда придет их час. Намоют простофили золотишко, сложат в переметные сумки – тут и нападут со спины, погонят прочь. Кто станет ерепенитья, схлопочет пулю.
Греби добро лопатой!
У них в аду – как у нас на фронтире. Облапошил? Подставил? Нагрел? Вот ты и на коне, сэр! Тебе весь куш и достанется.
– Мистер Редман? – гремит с небес. – Как я рад вас видеть!
Не иначе, Господь Бог оглянулся.

Глава двадцать вторая

Танец лодочника. – Призрак виселицы. – Именем закона! – Коня на скаку остановит. – Возьми его прямо сейчас. – Вверх по рекам Огайо. 
1
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(три минуты назад) 

– Будь начеку, – предупредил Пирс.
Мэр рассмеялся:
– Боитесь, мистер Нинимби?
– Боюсь, – согласился Пирс.
– Чего? Что случайная пуля залетит на балкон?
Мэр картинно оперся о перила:
– Не бойтесь, компаньон! Я ведь сказал, что это мой город? Пули здесь летают только туда, куда укажет Фредерик Киркпатрик. А на этот балкон они даже носу не кажут!
– Будь начеку, – повторил Пирс, обращаясь к Рут. Похоже, он не слышал слов мэра, а может, не придал им значения. – Сегодня не тот день, чтобы спать на ходу.
Его лицо, подумала Рут. Я уже видела такое лицо.
Отец, увлекавшийся шахматами, возил Рут, восьмилетнюю девочку, в Бирмингем, город в штате Алабама. Она отлично помнила всю поездку – истинный праздник для ребенка, папиной любимицы. Но еще лучше Рут запомнилось лицо Пола Морфи, шахматного гения, дававшего в Бирмингеме сеанс одновременной игры вслепую на восьми досках. Тонкий нос, красиво очерченные дуги бровей, волосы небрежно падают на уши… Все это мисс Шиммер восстановила в памяти лишь потом. А тогда она видела ожившую сосредоточенность, выходящую далеко за рамки человеческого внимания. Какие-то процессы происходили, невидимые детскому глазу, и Морфи следил за каждой песчинкой, каждым дуновением воздуха, каждой каплей, складывая их в невероятные комбинации. Рут еще сказала отцу, что так, наверное, выглядел Господь Бог в момент творения мира. Отец засмеялся, потом начал журить дочь: скорее в шутку, чем всерьез. Вряд ли святые отцы одобрили бы тебя, сказал он…
Святые отцы еще меньше одобрили бы Рут, узнай они, о чем умолчала мисс Шиммер. В тот момент она думала не только о Боге. Дьявол, замышляя мятеж против Создателя, пожалуй, тоже был похож на тогдашнего Морфи.
Став взрослой, Рут узнала, что Пол Морфи замкнулся в кругу родных и близких, одержим тяжелейшей манией преследования. Гений превратился в безумца, если, конечно, Морфи не был безумцем с самого начала…
– Здесь этот безумец. Видишь?
Кивком головы Пирс указал вниз.
Сумасшедших внизу хватало, причем вооруженных. Но отчима интересовал один – долговязый стрелок с воротничком священника. Пастор подошел в разгар суматохи, незамеченный остальными. Сейчас он стоял возле проулка, где ранее скрылся Хвост Оленя, и играл на губной гармошке.
Рут задумалась, какой псалом лучше прочих подходит к ситуации, и не смогла выбрать. Смотреть вниз взглядом шансфайтера она опасалась, не желая привлечь внимание лже-отчима, чувствительного к таким вещам, но была уверена, что Джошуа Редман тоже где-то там, на площади, в гуще событий.
А может, не только Джошуа Редман.
Чего боится ложный Пирс? В переделанном теле, белей крыла ангела, он неуязвим для шансера. А даже если и уязвим, Пастор не станет стрелять по балкону на глазах у толпы разъяренных мужчин. Это верная гибель от дюжины пуль, выпущенных по негодяю, покусившемуся на мэра. Так чего же ты боишься, ложный Пирс? Того, что внизу бродит душа истинного Пирса, изгнанная тобой – и проповедник может безнаказанно расстрелять ее? Это тоже опасно. Не исключено, что выстрел спровоцирует шерифа, нефтяников, людей Джефферсона. Но Пастор безумен, с точки зрения ложного Пирса он мог бы рискнуть.
Кто-то ведь должен начать этот танец?

– Танец, танец лодочника!
Танцуем всю ночь до рассвета!
Чем лодка не танцпол?
Плыви, лодочник, вверх по рекам Огайо…

Песня, откуда ты взялась?
Рут услышала ее словно наяву, в гнусавом исполнении губной гармошки. Вряд ли песню играл Пастор, помешанный на церковной музыке, но даже если и так, звук его гармоники на балконе, с такого расстояния, среди гомона и выкриков, был бы слышен еле-еле, а не ясно и отчетливо.

– Танец, танец лодочника!
Танцуем всю ночь до рассвета!..

Какой вред тахтону, захватившему тело, может причинить безвременная гибель души-изгнанницы? Джошуа Редман сказал, что тахтон обещал время от времени пускать его в тело погостить. Еще мистер Редман сказал, что душа Пирса выглядела ужасно, краше в гроб кладут.
Какую работу выполняет душа для тела?
Душа одухотворяет плотскую обитель. Делает тело живым в своем присутствии – и мертвым, если уходит вон. Таков закон божий и человеческий. Живая душа, слоняющаяся рядом с живым, мыслящим, действующим телом – чудо из чудес. Что делает она для плоти, которая еще вчера принадлежала ей по закону?
Да все, что угодно!
Что ни придумай, это может быть правдой.
Неужели ворованное тело по-прежнему нуждается в своей истинной душе? Зависит от нее до последнего, до того дня, когда душа окончательно расточится? Допустим, если она расточится раньше положенного срока, погибнет злой смертью – тело выживет, но ослабеет, лишится каких-то сил, жизненно важных для тахтона…

– Танец, танец лодочника!
Танцуем всю ночь до рассвета!
Лодочник танцует, лодочник поет,
Лодочник делает все, что угодно…

Чутье стрелка вырвало Рут из размышлений.
Чужой взгляд буравил ей грудь. Медведь в шинели – Вильям Джефферсон, вспомнила мисс Шиммер, владелец угольной шахты – стоял на крыльце рядом с шерифом. Любой другой на его месте неотрывно смотрел бы на Сазерлендов, каждую секунду ожидая пули, выпущенной ему в голову. Любой другой, но только не Джефферсон. Не имея к этому ни малейшей причины, он уставился на балкон мэрии, на Рут, частично закрытую плечом мистера Киркпатрика – и пальцы медведя, слишком длинные и тонкие для такой туши, подрагивали над рукоятью револьвера. Нервозность пальцев была естественной в сложившейся ситуации, револьвер – тоже.
Неестественной была цель, выбранная взглядом.
Рут демонстративно сделала шаг в сторону, выходя из-под прикрытия мэра. Взгляд Джефферсона последовал за ней, словно приклеенный. Мэр не интересовал медведя, ложный Пирс – тоже. Впору было решить, что состоятельного угольщика охватило пламя страсти к заезжей красотке, но всего воображения Рут не хватало, чтобы поверить в подобный поворот событий.
Сцена на балконе?
«Как ты попал сюда? Скажи, зачем? Ведь стены высоки и неприступны. Смерть ждет тебя, когда хоть кто-нибудь тебя здесь встретит из моих родных… » 
Нет, Шекспир в Элмер-Крик смотрелся так же, как и во множестве других провинциальных городков – натужным балаганом.
«Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» 
«Гамлет» имел больший успех. «Что я тебе? – мысленно спросила Рут у медведя в шинели. – Кто я тебе? Потому что мне ты никто…»

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Вильям Джефферсон не отвечает. Вместо него реплику подает Фредерик Киркпатрик:
– Мистер Редман?
Мэр наклоняется над перилами, рискуя упасть:
– Как я рад вас видеть! Ну, теперь у нас точно будет порядок. Сами видите, Дрекстон давно мышей не ловит. Что он натворил, это же уму непостижимо…
Голос мэра срывается на визг:
– Мистер Редман! Вы ужасно выглядите, что случилось?
Кобыла гарцует под ложным Редманом. Всадник сдерживает ее с большим трудом. Рут ясно видит, скольких сил стоит лже-Джошуа удержаться в седле. Тело, пострадавшее от рук китаянки, подводит нового хозяина. Лишь железная воля захватчика заставляет это тело подчиняться – так же, как ложный Редман принуждает к повиновению кобылу. Лицо заместителя шерифа знавало лучшие времена. Синяки, ссадины, левая бровь рассечена, глаз заплыл – не лицо, тыквенный фонарь ко Дню всех святых.
Тем не менее, это лицо Пола Морфи, шахматиста и параноика, дающего сеанс одновременной игры вслепую. Поставь ложного Редмана рядом с ложным Пирсом – братья-близнецы, если понимать, о чем речь.
– На меня напали, сэр! – кричит ложный Редман.
– Когда? По дороге сюда?
– Нет, дома. Ночью, сэр!
– Кто?
– Не могу знать, сэр! Преступник скрылся.
Все замирают, от конторы до салуна.
– Но одно я знаю точно, сэр…
Все слушают.
– Это был индеец, сэр! Он хотел зарезать меня, вот нож…
Лже-Джошуа высоко поднимает нож. Это «Green River Dadley Universe» – обычный мясницкий нож с деревянной рукояткой. Таких полно в любой лавке – и в любом индейском племени отсюда до Техаса. Ножи «Green River» популярней охотничьих, в год продается не менее пяти тысяч клинков.
– Индеец? Вы подтверждаете, Сэм?
В отличие от своего приятеля Сэмюель Грэйв пришел пешком. Рут ждет, что чернокожий блюститель закона возразит, но нет, Сэм кивает:
– Да, сэр!
В конце концов, если Джош говорит «индеец» – пусть будет индеец. Зачем Джошу врать? Признаться в том, что сам он мерзавца не разглядел, Сэму не позволяет гордость.
– Так точно, сэр! Вот и мисс Шиммер подтвердит, и преподобный…
У Рут спирает дыхание. Еще минута, и она нашпиговала бы подлеца свинцом. К счастью, ее свидетельством никто не интересуется. Мэр что-то лихорадочно соображает, чуть ли не подсчитывает на пальцах. Где-то маячит выгода, понять бы, где и сколько.
– Он дрался как дьявол! – аккомпанирует лже-Джошуа размышлениям мистера Киркпатрика. – Нож я у него выбил, но он вцепился в меня, будто сокол в кролика, сэр! Стыдно признаться, но я спасовал перед этим дикарем. Если бы Сэм не добрался до револьвера, он бы прикончил меня! Даю вам слово, сэр, я жив лишь благодаря Сэму…
– Индеец мертв?
– Нет, сэр! Он прыгнул в окошко и удрал. Только пятки засверкали, сэр…
– Это был он! Уверяю вас, он!
– Кто, сэр?
– Беглец! Молодой дикарь, спутник Горбатого Бизона!
– Ну, не знаю, сэр. Если вы так говорите…
– Да! Говорю! На вас напал он и никто другой!
– Не стану спорить, сэр…
– И после этого у них хватило наглости явиться ко мне? Отказаться от сделки? От всех договоренностей?! Шериф, вы меня слышите? К мошенничеству добавьте покушение на вашего заместителя! На заместителя и помощника!
Мэр счастлив. Он уже видит эшафот и виселицу. Нет сомнений, мистер Киркпатрик позаботится, чтобы виселицу увидели и Горбатый Бизон с Серой Совой. Если выбирать между петлей и подписью на купчей – дураку ясно, что выберет разумный человек.
Даже если он дикарь.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– Вильям Джефферсон!
Что? Кто? Откуда?!
На площади объявляется новое действующее лицо. Простите, сэр, не лицо – лица. К лицам прилагаются руки, ноги, скверные характеры и чертова уйма огнестрельного оружия. Впереди идет МакИнтайр-старший – владелец скобяной лавки, отец погибшего Освальда. В руках лавочник держит винтовку Спрингфилда сорок пятого калибра. Не сказать, чтобы с винтовкой он выглядел грозней обычного, но вслед за лавочником валит целая армия: двоюродный брат Джейк со взрослым сыном, еще какие-то мужчины – родственники, друзья семьи. Пара дробовиков, четыре револьвера, винтовка Генри…
– Вильям Джефферсон! Ты убийца!
– Мистер МакИнтайр, при всем уважении…
– Ты убил моего мальчика!
– Мистер, придержите язык!
Джефферсон хватается за кобуру. Но дуло «спрингфилда» уже смотрит ему в лоб.
– Я приговариваю тебя к смерти!
Грохочет выстрел. Просвистев у виска Джефферсона, пуля ударяет в резной столбик веранды. Брызжут острые щепки. Одна вонзается в щеку шерифа Дрекстона. Хорошо еще, не в глаз. Шериф хватается за лицо, визжит свиньей под ножом:
– Убили! Меня убили!
Всем хороша винтовка Спрингфилда. Жаль только, однозарядка. Зато армейская, и штык примкнут по всем правилам: швейная игла портнихи Смерти.
– Умри! – рычит лавочник.
И бежит прямо на Джефферсона с винтовкой наперевес.
Пятьдесят ярдов. Нет, не добежит, сэр.
Пальба начинается, как любая неприятность: сразу и везде. Грохочут дробовики и револьверы, гулко ахает винтовка Генри. Люди Джефферсона бросаются врассыпную, спеша найти укрытия. Револьвер самого Джефферсона трижды плюет свинцом. Первый выстрел – промах, зато вторая и третья пули находят цель. Из пятидесяти ярдов МакИнтайр успевает выбрать едва ли половину – спотыкается, падает ничком, выронив оружие.
Убит? Ранен?
МакИнтайр слабо шевелится. Стонет. В этом он не одинок: стоны раненых и вопли стрелков сливаются в душераздирающий хор. На само́м Джефферсоне – ни царапины.
– Заговоренный! – вопит Джош.
Его никто не слышит, но возбуждение требует выхода:
– Богом клянусь, заговоренный!
Заговоренный или нет, Джефферсон укрывается за бочкой для дождевой воды, которая стоит в углу веранды. Как для него выставили, ей-богу! Такого медведя не за всякой пустяковиной спрячешь.
Шерифа, захлебывающегося от визга – позорище, сэр! – Нед с Гансом силой заталкивают в контору. Одурев от страха, не понимая, что с ним делают, шериф отбивается как может, но силы неравны. К конторе через площадь бежит Сэм Грэйв. Спотыкается, не успевает: дверь уже захлопнулась, слышно, как лязгает засов.
Чертыхаясь, Сэм прячется за углом здания.
Добровольцы тоже попрятались кто где. Сидят тише мыши, не высовываются. Ну и правильно: приказов нет, в кого стрелять – загадка. Чего зря патроны тратить?
– Я за подмогой!
И только пыль из-под копыт Красотки.
Тахтон, мерзавец эдакий, уносится прочь едва ли не резвее, чем до него – молодой индеец. За какой еще подмогой, бесовское семя?! Джош подозревает, за какой. На суде спросите, под присягой – так прямо и скажет.
Братья Сазерленды ныряют в салун. Кому охота торчать под пулями на открытом месте? Ушлый Эйб – чай, не дурак! – успевает под шумок пару раз пальнуть в Джефферсона, но без видимого результата. Лезть в перестрелку по серьезному Сазерленды не торопятся.
Авось, Освальдова родня все за них сделает.
Удивительное благоразумие! От кого – от кого, а от бешеной семейки нефтяников Джошуа Редман такого не ожидал. Похоже, когда вокруг стреляют, котелки у них варят исправно, сэр.
МакИнтайры к этому времени перевернули тележку зеленщика. Спеша покинуть опасное место, мистер Кэббидж бросил весь товар посреди улицы. Жизнь дороже! Капуста, репа, морковь раскатились во все стороны. Укрывшись за тележкой, МакИнтайры стреляют по очереди: двое палят по врагу, двое перезаряжают оружие.
Верный подход, а толку чуть. Ни раненых, ни убитых не прибавляется.
Вопли. Стоны. Проклятия. Ругательства. Лязг винтовочных затворов. Щелчки револьверных барабанов. Солнце до половины спряталось за набежавшее облако. Небесное светило щурится, глядит в прицел из укрытия, выискивает подходящую жертву.
В кабинете шерифа со звоном распахивается окно.
– Прекратить стрельбу!
Выглядывать из окна Дрекстон не спешит.
– Именем закона! Никому не стрелять!
Полностью противореча собственному требованию, шериф дважды палит из револьвера в воздух, высунув наружу одну лишь руку со «Смит-Вессоном». Кто-то не медлит с ответом, в распахнутом окне конторы вылетает стекло. Рука закона поспешно исчезает.
Кто стрелял? А, Джефферсон.
Медведем в берлоге он ворочается за бочкой. Смещается к перилам, поднимает револьвер – девятизарядный монстр-двухствольник, детище француза-эмигранта Ле Ма. Теперь бочка полностью скрывает Джефферсона от МакИнтайров, сидящих за тележкой зеленщика. Впрочем, Джефферсон их тоже не видит. В кого это он стрелять собрался? Зачем ствол так задрал? На ангела охотится?!
Черт возьми, сэр! Балкон мэрии – вот что держит на прицеле Вильям Джефферсон. Кого он вздумал прикончить? Мэра? Саквояжника?! Господи, да он же…
Осевой ствол. Шестьдесят шестой калибр. Картечь…
– Берегитесь, мисс Шиммер!
Джош орет во все горло. Отчаянно размахивает руками:
– Берегитесь!
Его не слышат. Зато он прекрасно слышит, как гремит выстрел.

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Словно что-то толкает ее под руку.
Револьвер сам выпрыгивает из кобуры. Тяжелый «Миротворец» – два с половиной фунта смерти, начиненной свинцом – кажется Рут легче пушинки. На «Молнию» с ее несчастьями нет ни времени, ни возможности. Достаточно, учил дядя Том, чтобы последствия от заряда, выпущенного из шансера, припоздали на долю секунды, и вот уже шансфайтер любуется своей меткостью с того света, надвинув нимб на самые брови.
«Хочешь жить? Помни об этом, девочка моя.»
Но даже будь у Рут и время, и возможность, и гарантия успеха, заверенная Конгрессом в полном составе, она все равно не рискнула бы сделать выстрел из «Молнии». Все эти минуты, наполненные едкой вонью порохового дыма, запахом мужского и конского пота, топотом копыт и грязной бранью, мисс Шиммер не покидает странное, можно сказать, болезненное ощущение. Кажется, что она и все, кто вокруг, стали мишенью, единым существом, размеченным на зоны удачи и неудачи, и шансфайтер-невидимка всаживает в яблочко один призрак восковой пули за другим.
Рут боится добавить к этим несчастьям свою лепту. Одна мысль о выстреле из шансера приводит ее в ужас.
Ствол, направленный на нее Джефферсоном, она чувствует так, словно дуло ткнулось ей под ребра. Думать о причинах, толкнувших медведя в шинели на этот безумный, этот бессмысленный поступок, значит позволить ему выстрелить. Думать нельзя, доискиваться нельзя. Сначала был взгляд, буравивший ей грудь, теперь взгляд стал прицелом. Еще миг, и он станет пулей.

– Возьми за руку своего дружка,
Возьми его прямо сейчас,
Качайтесь на волнах всю ночь до утра,
На волнах рек Огайо…

Рут стреляет первой.
Пуля из кольта… Да-да, скачущая лошадь с близкого расстояния. Эта проклятая лошадь, которую надо остановить, преследует Рут по пятам с того дня, когда дядя Том впервые рассказал племяннице о несчастной кобыле. Гром ее копыт отдается в ушах, а может, это всего лишь толчки крови. Расстояние от балкона до бочки, за которой укрылся Джефферсон, примерно такое же, какое было от мисс Шиммер до крыши, на которой сидел в засаде покойный Красавчик Дэйв. Только сейчас все наоборот: Рут на крыше, а ее мишень – на твердой земле, нет, на дощатом полу веранды. Обычно Рут попадает туда, куда целится, даже если не слишком целится. Вот и сейчас пуля (лошадь, гори огнем! ) ударяет в револьвер Джефферсона, в рукоять с накладками из слоновой кости.
В рукоять, которую сжимают пальцы Джеферсона – слишком длинные, слишком тонкие, словно взятые напрокат у другого человека.
Пальцев у хозяина Коул-Хоул становится меньше. Часть их взлетает в воздух вместе с револьвером. Джефферсон ревет так, что перекрывает гвалт и пальбу. Забывшись от боли, он встает во весь рост: раненый гризли, готовый рвать и метать.
– Эта бешеная баба! Ее наняли Сазерленды!
Легче легкого пристрелить его, не откладывая благое дело на потом. Но Рут не понимает, зачем угольщику вздумалось целиться в нее. Когда Рут чего-то не понимает, она не спешит превратить живое в мертвое.
Мертвецы не отвечают на вопросы.
Вместо этого мисс Шиммер всаживает пару пуль в бочку, заставляя Джефферсона присесть. Из дыр течет вода, веранда делается скользкой. Какой-то стрелок летит вверх тормашками, проклиная свои новенькие сапоги с подошвами из бычьей кожи.
Рут тоже сыплет проклятьями, но уже в свой адрес. Последние две пули были лишними, черт бы их побрал, теперь по балкону стреляют отовсюду. Помощники шерифа, люди Джефферсона, Сазерленды, добровольцы – все, кто внизу, ничего не поняли, кроме главного: по нам палят сверху, кто-то уже пострадал, слышите, как орет, а мы сейчас как на ладони.

– Возьми за руку своего дружка,
Возьми его прямо сейчас…

Дружки́ сорок пятого и тридцать восьмого, длинноствольные приятели сорок четвертого, сорок шестого и даже пятидесятого калибра, каждый стоимостью от одиннадцати до девятнадцати честных долларов за ствол – всю эту огнестрельную компанию взяли за руку, рукоять, ружейное ложе, взяли прямо сейчас и палят без разбору. Хорошо еще, балконом заняты не все, кое-кто продолжает поливать свинцом площадь, контору, салун.
– Прячьтесь!
Рут хватает за шкирку ополоумевшего Пирса. Она не знает, почему тахтон, сидящий в отчиме, застыл на месте, когда пули откалывают щепки от перил, разносят вдребезги оконные стекла и выбивают из стены облачка кирпичной крошки. Погибни один тахтон, свались вниз хладным трупом, и мисс Шиммер пальцем не пошевелила бы ради его спасения. Но тело имеет ценность, оно еще может пригодиться истинной душе Бенджамена Пирса. Во всяком случае, Рут надеется на это – и тащит, волочит тяжелое, как мешок угля, тело через балконную дверь в кабинет.
Мэра тащить не надо, мэр смылся первым.
– Ложись!
Это лишнее. Пули, пущенные снизу, в кабинет не залетают. Но пусть лежат – мэр за плюшевым диваном, Пирс под массивным столом, Рут – на полу за портьерой. Пряча револьвер в кобуру, слушая, как на улице гремят выстрелы и стрекочут пули, пытаясь улечься поудобнее, Рут Шиммер узнаёт, почему Вильям Джефферсон стрелял в нее.
Ну да, конечно. Ничего удивительного.

5
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(прошлой ночью и четырнадцать лет назад) 

Все складывается воедино.
Седло вместо головы. Губная гармошка. Лодочник на реках Огайо. Опасный взгляд угольщика. Пастор, труп Красавчика Дэйва. Безумный коктейль обретает вкус и крепость.

Где ты, мазурка? 
Губная гармошка. «Танец веселого лодочника». 
Хлыстик немилосердно фальшивит. Рут уже поняла, что это бандиты. Сейчас папа продаст им искры, скупленные в поездке, и бандиты отпустят пленников домой. 

– Танец, танец лодочника! 
Танцуем всю ночь до рассвета! 
Лодочник танцует, лодочник поет, 
Лодочник делает все, что угодно… 

Четырнадцать лет назад.
Прошлая ночь.
Что сказал Пастор преподобному Элайдже над телом Красавчика? Что он сказал, когда Рут тряслась, как влихорадке, слушая его слова?
«Вы идиот, брат мой. Человек, у которого вместо головы седло. Теперь он точно ничего не скажет. Он будет упираться до последнего. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас…»

– Не волнуйся, приятель. Нам невтерпеж, мы тебя не задержим. 
– Ты идиот, Барри, – главарь опустил руку с контрактом. – У тебя вместо головы седло. 
– Почему это? 
– Теперь он точно ничего не подпишет. Пока она здесь, он будет упираться до последнего. Ленивый мул сговорчивей, чем он сейчас. 

– Танец, танец лодочника! 
Танцуем всю ночь до рассвета! 
Чем лодка не танцпол? 
Плыви, лодочник, вверх по рекам Огайо… 

Там, у церкви, похожей на призрак, в ночной тишине, оглушительной после грома выстрелов, Рут вздрогнула от этих слов. Она уже слышала их – в юности, сломанной пополам тремя предприимчивыми мужчинами: главарем, хлыстиком, дробовиком. Если бы не папа, не отчаянный Роберт Шиммер, чьего огня хватило на двоих и не осталось на третьего, самого быстрого и сообразительного из банды…
Хлыстик мертв. Дробовик мертв.
Главарь выжил.
Ты слепая кротиха, мисс Шиммер. Все, на что ты способна, это греться на солнышке. Джефферсон узнал тебя первым, прими и проглоти.
Четырнадцать лет прошло.
Ничего не докажешь. Теперь он честный бизнесмен и добропорядочный владелец шахты. Взял себе чужое имя – какого-нибудь знакомца из другого штата, умершего от болезни вместе с семьей. Почему знакомца? При необходимости надо суметь рассказать что-нибудь из прошлой жизни. Если что, Джефферсон с легкостью достанет из жилетного кармашка серебряные часы с дарственной гравировкой: любимому мужу от любящей жены. Перстень с вензелем, разные мелочи. Все чисто, не подкопаешься.
Бандит?
Твое слово против его слова.
А если тебя застрелить, подруга, так и твоего слова не прозвучит. Он узнал тебя, он уверен, что ты пришла по его грешную душу. Рут Шиммер по прозвищу Шеф? Сама подумай, за кем ты еще могла явиться в Элмер-Крик, если не за Вильямом Джефферсоном?
Сходи, переубеди его. У него теперь нехватка пальцев, но на левой руке остался средний, чтобы показать тебе.
Все против всех. Твой недавний конфликт с Пастором. Мэр, индейцы, Пирс. Угольщики против нефтяников. Китайцы против демонов. Горожане против любого, кто угрожает покою в городе. Красавчик Дэйв целится в проповедника. Горбатый Бизон сидит в тюрьме, шошоны придут за вождем. И вот – Вильям Джефферсон, убийца твоего отца.
Случайная встреча через годы и годы.
Слова убийцы в устах Пастора.
Это невозможно. Эти совпадения сошли бы для бульварной газетенки, но не для реальной жизни. Тем не менее, кое-кто палит по Элмер-Крик из адского шансера, нет, кое-кто и есть шансер, живое оружие, смещающее пласты вероятности, тасующее причины и следствия, как шулер тасует колоду карт, готовясь облапошить партнеров за игорным столом.
Нашествие маленьких злых чудес.

– Танец, танец лодочника!
Танцуем всю ночь до рассвета!
Лодочник танцует, лодочник поет,
Лодочник делает все, что угодно…

⁂

От мэра Рут ждет чего угодно. Но этот вопрос приводит ее в оторопь:
– Мисс Шиммер, сколько вы стоите?
Фредерик Киркпатрик вытирает лицо платком:
– Простите, мэм. Ради всего святого, простите! Я сегодня не в ударе. Я имею в виду, сколько стоят ваши услуги?

Глава двадцать третья

Жизнь на два фронта. – Держите порох сухим. – Банда в лавке. – Отчим и падчерица. – Ты теперь я. – Две пули. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Из-за угла магазина Фостера кто-то палит из винчестера. Раз за разом, как помешался. Кажется, что манекен-джентльмен решил встать на защиту манекена-дамы. Выстрел. Пауза. Выстрел. Пауза. Будь у Джоша часы, мог бы сверить. Куда стреляет? В кого? Одному Богу известно, сэр!
У него патронный завод в кармане, что ли?
По манекену, кем бы он ни был, в ответ палили все, кому не лень: МакИнтайры из-за тележки, Сазерленды из салуна, люди Джефферсона отовсюду, где попрятались, Нед с Гансом из окон конторы шерифа. Сам шериф не высовывался, помогал советами. Наконец героический манекен надоел всем до чертиков и на него перестали тратить патроны. Выцеливали другие мишени, время от времени спуская курок. Если бы не болван с винчестером, может, и утихло бы. Но винчестер не дает, напоминает.
Вот, опять!
Грохот выстрела дает неожиданный эффект: все призрачное естество Джошуа Редмана сотрясается от пяток до корней волос. Зубы, сэр! Ей-богу, Джош слышит, как у него лязгают зубы.

– Волосы колесом от фургона чесал,
С зубной болью в пятке он помирал…

Грохот дробится, отдается эхом снизу, из-под ног. Стук копыт? Черт, больно! Черт, что ты делаешь?! Тело! Это правда тело? Его тело?! Тахтон, ты пустил изгнанника обратно?! Джош поднимает руку. Смотрит сквозь нее на салун. Нет, шалишь. Рука просвечивает насквозь. Джошуа Редман – блудный дух, какое тело?!
Почему его колотит? Это скачка, сэр?!
Красотка идет тряской рысью: дорога ухабистая, всю душу вынимает. Джош качается в седле. Джош стоит на площади, напротив мэрии. Это безумие, сэр. Называйте, как хотите, но Джошуа Редман торчит в Элмер-Крик, а перед ним маячит нефтепромысел Сазерлендов.
Там тахтон. Здесь Джош.
Кто здесь, кто там? Одно тело на двоих. Душа мучится в городе. Тело подъезжает к промыслу. Вот же гад! Тело забрал, не отдает, а дьявольскую ломоту в ребрах, отбитых железной пяткой миссис Ли – пожалуйста! Делится без зазрения совести, и все мили между телом и душой ему нипочем.
Прочь, мерзавец!
Возвращай тело или забирай боль себе!
Нефтепромысел пожирает мэрию. Приближается рывками, заволакивается туманом. Нет, сэр, это не туман. Это пороховой дым, сэр. Дым окутывает вход в салун. Вспышки выстрелов мелькают с такой скоростью, будто Сазерленды палят из пулемета Гатлинга.
Откуда у них пулемет?!
Это не пулемет. Это время сошло с ума. Несется галопом по кочкам, того и гляди, вылетишь из седла! Если так воевать – жить, видеть, слышать – на два фронта, за тело отдельно, за душу отдельно, можно и концы раньше срока отдать. Расточимся вместе с беднягой Пирсом…
Джош корчится на площади.
Джош (тахтон? ) спрыгивает с седла.
К нему бегут со всех сторон: от времянок, котлована, насоса. Его обступают городские добровольцы вперемешку с возбужденными Сазерлендами и их работниками. Вперед проталкивается толстяк Хупер, который оставался за главного:
– Что в городе?
– Стрельба, Хупер!
– Что? Кто?!
– Джефферсон сцепился с Сазерлендами!
– А что шериф?
– Заперся в конторе!
– Вот же трусливое дерьмо!
– …вместе с Недом и Гансом!..
Голоса слышны глухо, как сквозь мокрую вату. Часть слов не разобрать. Сгрудившиеся вокруг люди, нефтяной насос, пляшущий за их спинами, хибара с паровой машиной – из трубы валит черный дым – все превращается в мираж.
Дрожит, распадается, немеет.
Искалеченный Джефферсон и пара его людей ломятся в двери конторы шерифа. Свистят пули, отрывают щепки от дверных створок. Выбивают из стен каменную крошку, со звоном разносят последние уцелевшие стекла. Углекопы, не целясь, отстреливаются через плечо. Наконец дверь распахивается – поддается усилиям или ее открывают изнутри – и вся троица ныряет в контору. У последнего нога брызжет красным, он рычит от боли, но успевает скрыться.
Дверь, изрешеченная пулями, захлопывается. Немеет, распадается, дрожит. Превращается в нефтяной насос, паровую машину, бешеную толпу нефтяников и добровольцев – сгусток ненависти, страха, растерянности:
– …законники, мать их! Чуть что, в кусты!
– Говоришь, шериф прячется? В конторе?
– …с Недом, Гансом и Джефферсоном!
– Врешь!
– Богом клянусь! С ними еще кто-то из углекопов…
– Так шериф за Джефферсона? Сукин сын!
– Я с ним поквитаюсь!
– Закрой свой поганый рот!
– Спляшу на виселице, а поквитаюсь…
– …и с двумя индейцами…
– Кто? Где?!
– Откуда в конторе индейцы?!
– Мэр велел арестовать. Вождя шошонов…
– По какому обвинению?
– За мошенничество. Двоих взяли под арест, третий смылся…

⁂

«Проклятье! Он в моей голове!
Я в его, то есть в своей, а он в моей, то есть… Какая разница! Я вижу, как он поджигает  парней у котлована, будто нефть. Он видел, как Джефферсон вломился в контору шерифа. И сразу подлил масла в огонь! Как отключить этот адский телеграф? Воистину адский , сэр! Как? Оборвать провода, сломать аппарат?!
У мистера Пирса, должно быть, телеграф в десять раз лучше. В смысле, хуже. Да, это выматывает, истощает, лишает сил. Я поклялся бы на библии, что состарился на десяток лишних лет. Сейчас я на взводе и тахтон на взводе: предвкушает, мерзавец… Может, поэтому мы так близки, считай, одно целое: я и мой ангел, чтоб ты сдох, хранитель?
Руки трясутся. Мелкая старческая дрожь. Кожа выглядит сухой. Темные пятна, шелушение, короста. Год, сказал мистер Пирс. Похоже, у меня нет этого года, сэр. У меня и месяца-то нет! Все летит паровозом под откос, трясется нефтяным насосом…»

⁂

– Ну все, парни. Теперь ночью жди краснокожих…
– Ты доживи до ночи! Я в город, Макса выручать…
– Макс жив? Эйб? Хью?!
– Не знаю. Они забаррикадировались в салуне.
– Джефферсон в конторе, с шерифом. Сазерленды в салуне. Где мэр?
– В мэрии, где ж еще? Носа наружу не кажет.
– Он там один?
– С ним саквояжник и мисс Шиммер. Она Джефферсону руку отстрелила…
– Джефферсону? Вот ведь девка, огонь-девка!..
– Что ей Джефферсон? Зачем стреляла-то?!
– Черт ее знает! Может, мэр велел?
– Мэр ей не указ…
– Заплатит, так и указ…
Площадь и нефтепромысел вертятся волчком. Накладываются, проступают одно из другого, как деревья из утреннего тумана. Быстрее, еще быстрее! Наддай! Мелькают люди, вспышки выстрелов. Мелькают секунды, минуты, часы. Оружейную лавку Абрахама Зинника грабят трижды – всякий раз иные гости. Вымели подчистую, не тронули только патроны к шансерам, бесполезные для всех. Налетчики клятвенно заверяют старого Абрахама, что расплатятся, непременно расплатятся, и даже с лихвой, когда все утихнет. Кто-то оставляет долговую расписку. Старик кивает, не спорит, не верит.
Возраст – это опыт.
Возраст – это опыт, только в гробу Джошуа Редман видел такой опыт! Возраст валится на плечи горным львом, рвет клыками, глотает, давясь, твою жизнь, а опыта при этом – койот начихал, сэр!
– …теперь ночью жди угольщиков. Подтянутся, клянусь…
– Жалко стрельчиху, пропадет. На части порвут…
– Короче, я в город…
– Эй, Малыш! А что там насчет МакИнтайров?
– Убили…
– Я в курсе, что убили. Насчет Освальда что решили?
– Насчет Освальда ничего. Старшего МакИнтайра убили, отца…
– Кто?!
– Вроде, Джефферсон. А может, кто из Сазерлендов…
– Хорош брехать!
– Шальная пуля – дура. Палили почем зря…
– Джефферсон? Старика МакИнтайра? Врешь!
– За что? У них и вражды-то не было.
– МакИнтайр обвинил Джефферсона в убийстве сына.
– Ни черта себе! Так прямо и обвинил?
– Без суда?
– …явился с ружьем, с родственниками…
– Нет, я в город. У меня семья, дети!
– Эй, кто с промысла, собирайтесь! Наших выручать…
Тают нефтяники, возвращаются горожане. МакИнтайры отступают: поначалу, как прикрытие, тащили за собой искореженную пулями тележку, но ярдов через десять бросили. Рванули за угол ближайшего дома; на бегу огрызаются из ружей и револьверов. Огонь вялый: кончаются патроны. Кто-то падает, к нему бросаются на помощь: хватают подмышки, утаскивают из-под обстрела.
Пальба ослабевает, но не прекращается. В отдалении слышны крики: МакИнтайры сзывают подмогу. На шерифа надежды нет: закон скис, протух, завонялся.
Тают горожане, возвращаются нефтяники.
– Шериф за Джефферсона! Слыхали?
– Ну, слыхали…
– Так, может, Джефферсон прав? МакИнтайр первый начал…
– А с Освальдом он тоже прав? Прикончил мальца…
– Ты сперва докажи!
– Что тут доказывать? Отец зря мстить не станет…
– Шериф за, а мэр против!
– С чего бы это?
– А с того! Кто велел стрельчихе палить в угольщика?!
– То-то же!
– А не вздернуть ли нам Дрекстона? Вместе с его звездой?!
– Малыш! Что делать?
– Кто виноват?
– Куда ты?!
– Я? В город…
– А делать-то что?
– …а что хотите! Главное, держите порох сухим…

⁂

В город? Как же!
Джош выглядывает из своей собственной головы, оккупированной тахтоном, как пассажир из окна поезда. Едва нефтепромысел скрывается из виду, негодяй съезжает с разбитой дороги. Разворачивает Красотку в сторону Коул-Хоул: сейчас он подожжет  людей Джеферсона, бросит на подмогу хозяину шахты. И схлестнутся все со всеми…
Большая неудача. Орел и решка.
Кажется, тахтон жалеет, что не имеет возможности поджечь  шошонов. Ничего, индейцы и так явятся в Элмер-Крик за вождем. Индейцы – не проблема. Проблема – конкурент, другой тахтон, вор поганый. Надо избавиться, он опасен…
Еще недавно Джош был уверен: местом большой неудачи избран промысел Сазерлендов. Место Граттанова побоища; резня над резней, сказала мисс Шиммер. Он ошибся: тахтона вполне устраивает Элмер-Крик. Ну да, горожан много, всех на промысел не заманишь. Пять миль туда, пять сюда – видать, ему без разницы. Опять же, нефтяники – может, они чем-то таким там пропитались ? А среди индейцев есть потомки погибших в резне…
«Ты мне понадобишься,  – шелестит осенняя листва. – Я пущу тебя в тело, будь начеку. »
– Пошел в задницу, ублюдок!
«Хочешь умереть раньше времени? »
– Не твое собачье дело!
Темнеет в глазах. Нет, это не в глазах. Солнце коснулось горизонта, город тонет в вечерних тенях. Вечер, сэр. Когда и успел наступить, а?
У вас мало времени, мистер Редман.

⁂

На другом конце площади, возле оружейной лавки стоял Пастор. Глаза его были сощурены: проповедник смотрел на мир взглядом шансфайтера.
Он поднял руку и поманил Джоша к себе.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Три несчастья, Абрахам.
– Больших или малых, мисс Шиммер?
– Шутишь? Тридцать три несчастья, и я говорю не о патронах.
– Я так и думал, мэм. Хотите чаю?
– Не откажусь.
– Сейчас принесу.
Лавка просторная, хоть танцы устраивай. В окнах маячат сумерки, забираются внутрь, водят хоровод вокруг горящего фитилька лампы. Скромные, едва заметные отблески играют на застекленных дверцах шкафа. В шкафу больше нет револьверов – грозных федеральных маршалов. Нет на стене и кожаных патронташей с пряжками из стали и латуни. В стойке отсутствуют магазинные карабины, исчез длинноствольный «ремингтон». Ничего нет, все вынесли, забрали, растащили.
Элмер-Крик готов стрелять.
Здесь, с лавки Зинника, начался визит Рут Шиммер в город. Тут он, похоже, и закончится, и не так, как планировала Рут вначале. Нет, черт возьми, совсем не так.
Идея собраться в оружейной лавке принадлежала Пастору. Он упирал на то, что все торговцы патронами для шансеров – его возлюбленная паства, а значит, предоставят ему приют без колебаний. Услышав внизу, под мэрией, возглас проповедника, Рут сунулась на балкон, радуясь, что мэр с Пирсом, боявшиеся шальной пули, не последовали за ней – вышла и узнала, что ее через полчаса ждут у Абрахама Зинника.
Спорить не было ни желания, ни возможности.
Сказать по правде, мисс Шиммер сомневалась, что хозяин лавки придет в восторг, когда к нему нагрянет более чем странная компания. Но Пастор заверил ее, что местный Зинник видал виды – и не соврал. К гостям старик отнесся философски, с радушным стоицизмом Диогена, предоставившего свою бочку для заседания Конгресса. Временами, боясь обидеть Абрахама, Рут с трудом сдерживала улыбку: ее забавлял вид старика – вероятностной зебры, мишени, расчерченной на зоны поражения и безопасности. Увы, хотела она того или нет, но и Рут, и Пастор сейчас были вынуждены смотреть на мир взглядом шансфайтера.
Иначе кое-кто из собравшихся в лавке остался бы для них невидимкой.
Взгляд шансфайтера – пустяки. Куда сложнее оказалось сбежать из мэрии, и не потому, что город стал чертовски опасен для прогулок одинокой леди. Бенджамен Пирс, кто бы ни сидел в теле отчима, и Фредерик Киркпатрик, какие бы мотивы ни двигали мэром, нашли тему, которая объединила их – достойные джентльмены грудью встали поперек двери, требуя от Рут остаться в кабинете, рядом с ними, и защищать их до последней капли крови.
Пирс упирал на контракт и семейный долг. В его представлении это сливалось воедино, цепями сковывало Рут по рукам и ногам. Мэр орудовал подкупом и угрозами. Гонорар мисс Шиммер вырос в два с половиной раза, кроме этого, ей обещалась тюрьма за пальцы, потерянные Джефферсоном.
«Ваш охранник, – кричал мэр на Пирса, плохо понимая, что ссора сейчас не в его интересах, – покушался на преподобного Элайджу! Ваша падчерица встала на защиту священника, что зачтется в ее пользу, но она отстрелила руку уважаемому владельцу шахты! Искалечила мистера Джефферсона! На моих глазах! Если вы не убедите ее искупить свою вину, послужив охраной не только преподобному, но и мне, я буду вынужден…»
«Что? – насмехался Пирс. – Что вы сделаете?»
«Я велю посадить ее за решетку! Ее и вас!»
«Меня-то за что? И потом, у вас камеры забиты индейцами…»
«Одна свободна!»
«По закону вы не можете посадить мужчину и женщину в одну камеру!»
«Ничего, я найду для вас свободное местечко! По закону!»
«И кого вы пошлете нас арестовать? Шерифа? Да он скорее засунет вам в задницу яблочный пирог, чем высунет нос из конторы! Или может, вы сами возьмете нас под арест? Препроводите в тюрьму?! Валяйте, беритесь за оружие…»
Когда Рут выскользнула в коридор, перепалка еще длилась. Спустившись вниз, выйдя на улицу и хорошенько оглядевшись по сторонам, Рут внезапно подумала, что Пирс сейчас был вовсе не так смешон, как могло бы показаться. Мэр – да, но не Пирс. Требуя от Рут защиты, лже-отчим праздновал труса, тут нет сомнений, но делал он это так, как актер следует рисунку роли. Роль убедительна, зал рукоплещет, актер ломает комедию, произносит заученные слова, а в душе мечтает о тарелке мясного рагу с подливкой, ломте хлеба и стакане виски.
Чем занят твой разум, ложный Пирс? Что ты видишь, о чем мечтаешь?!
– Ваш чай, мэм!
Голос Абрахама возвращает мисс Шиммер к действительности. Чай, заваренный хозяином лавки, крепок и душист, что отмечает и Пастор. Бакалейщик Ли – он тоже приглашен на встречу – рассыпается в благодарностях, но к своей чашке даже не прикасается. Должно быть, у китайцев особые представления об искусстве заваривания чая. Китаец один, без жены. Миссис Ли осталась дома: ей стало хуже, сказал бакалейщик, я запретил супруге покидать постель.
«С Мэйли сидит ее отец, не извольте беспокоиться! Досточтимый Ван – известный мастер чжэнь-цзю , он поставит Мэйли на ноги…»
Надо бы спросить, мастером чего  является досточтимый Ван, но Рут решает, что не хочет этого знать. Все ее внимание сейчас занимают две души, два изгнанника – Джошуа Редман и Бенджамен Пирс. Джош-душа выглядит скверно. Складывается впечатление, что его крепко помяли в драке, отбив и почки, и всяческое соображение. Есть ли драки, в которых можно помять душу? Должны быть, как без них! Но болезненный вид Джоша-души не идет ни в какое сравнение с тем, каким стал Пирс-душа. При одном взгляде на отчима Рут не просто мечтает оставить любые попытки смотреть на мир взглядом шансфайтера. Ее тянет зажмуриться, как в детстве, когда в ночной спальне мерещился кошмар, и спрятаться под одеяло.
Лицо Пастора бесстрастно, глаза – две льдинки. Пребывание на острове Блэквелла укрепило натуру проповедника. Похоже, душевнобольные люди и души в угнетенном состоянии имеют много общего.
– Ты устала? – спрашивает Пирс-душа. – Садись, вот стул!
Рут стоит.
Два человека, думает она, глядя на отчима. Два материка, разделенные морем. Тела, ставшие обителью для тахтонов, выглядят моложе своих лет. Возможно, они и живут дольше обычного.
Тела, но не души.
– Эллен скучает, – Пирс-душа разводит руками.
Он не настаивает, не требует, чтобы Рут села. В воображении мисс Шиммер он бы обязательно это сделал. Тот Пирс, что прячется в гостинице, больше соответствует представлениям Рут об отчиме, чем этот.
– Скучала, – исправляется Пирс-душа. – Раньше.
Грустная улыбка едва заметна:
– Славные деньки, а? Я тогда был настоящим человеком, а не этим огрызком. Эллен хотела, чтобы ты переехала к нам, осела на одном месте. Спрашивала, когда же ты наконец остепенишься.
– Кого спрашивала? Тебя? Меня?!
– Должно быть, небеса. Ты бы все равно не ответила.
Где-то стреляют. Кажется, на Ривер-роуд.

3
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Он слово в слово повторяет все то, что сказал во время их первой встречи в Гранд-Отеле. Тогда Рут была готова пустить ему пулю в лоб. Сейчас она отдала бы правую руку, лишь бы к Пирсу-душе вернулся лоб, настоящий лоб, в который можно пустить пулю.
Два материка, разделенные морем. Тахтонам не пересечь такую преграду. А людям – запросто.
– Я умираю, – голос Пирса тих и ясен. – Не знаю, доживу ли до утра. Я уже почти он , от меня мало что осталось. Я умираю, поэтому я в своем уме. Не хотелось бы, чтобы ты…
Он долго молчит, прежде чем продолжить:
– Хорошо, что мы повидались. Девочка, я знаю, ты меня недолюбливаешь. Видит бог, я ни разу в жизни не давал тебе повода к этому. Но сердцу не прикажешь. Ты не можешь простить мне, что я женился на твоей матери. Извини, это было выше моих сил. При всем уважении к моему другу, твоему покойному отцу…
Рут ищет в себе злобу и не находит.
– Я виноват, дитя мое. Виноват перед тобой, но во стократ больше я виноват перед самим собой. Знаешь, что я сказал бы себе, будь я тахтон?
– Знаю, – вместо мисс Шиммер отвечает Джош. – Я бы сказал себе: «Мистер Редман, сэр! Без твоего согласия я бы остался пустым местом. Ты сам отдавал себя в мое распоряжение. Кто позволял мне перекраивать тебя? Выступать от твоего имени? Разрывать связь между душой и телом? Ты наделял меня все бо́льшими правами, считая, что тебе так будет лучше. Почему же ты удивляешься, выяснив, что ты – не человек, а дом, участок, рудник? Что права на тебя отныне принадлежат мне? Я подал заявку, оплатил ее по прейскуранту. Ты теперь я. Хочешь жаловаться? Найди суд, который возьмется рассмотреть наш спор! И не удивляйся, мой драгоценный, мой пустоголовый мистер Редман, если судья вынесет решение не в твою пользу.»
– Ты теперь я, – повторяет Рут. – Я уже почти он.
Она выстраивает слова, как патроны на прилавке, пулями кверху:
– Чего хочет ваш тахтон, мистер Редман…
– Джош. Просто Джош, умоляю.
– Чего хочет ваш тахтон, мы знаем. Чего хочет тахтон моего отчима, мы тоже знаем. Черный ход вот-вот откроется, это нам тоже известно…
С улицы долетают выстрелы. Стихают.
Люстра висит над Элмер-Крик – пленником, связанным по рукам и ногам чужой злой волей. В любую секунду она готова рухнуть, умертвить беднягу, как секира в рассказе про колодец и маятник. Джош не знает этого рассказа, не знает и автора, душевнобольного пьяницу, но та история уже написана, а новая пишется сейчас.
– Вопрос в другом: как  тахтон Бенджамена Пирса намерен отбить черный ход у тахтона Джошуа Редмана? Силой? В аду готовится налет?! Черти отбивают золотоносный участок у бесов?!
Она ждет ответа. Но не этого:
– Черти? Бесы? Налет?
Пирс смотрит на чашку чая, нетронутую китайцем. Это не жажда, это неисполнимая мечта.
– Девочка моя, это слишком по-человечески. Время течет из прошлого в будущее, причина рождает следствие… Мы имеем дело с чудесами, а чудеса мыслят иначе.
– Как же?
– Тахтон мистера Редмана собрал семью у черного хода. Мой тахтон сделал то же самое. Для тебя одно произошло раньше, другое позже. Для тебя, но не для этих сукиных детей! Моему тахтону достаточно сыграть со временем краплеными картами: подменить туза причин, исказить масть следствий…
Смех Пирса – клохтанье курицы:
– И вот уже моя семья пришла первой!
Моя семья, вздрагивает Рут. Он говорит: моя  семья.
– Ход открыт, но чужая семья отныне – вторая, она опаздывает. Одна вероятность наслоилась на другую, вытеснила ее, и вот вторые пришли первыми, теперь они первые, они на подходе к спасению, а бывшие первые еще только приближаются… Скажешь, я рехнулся? Правильно скажешь, я уже он. Я мыслю, как он, как чудо, я не могу это внятно объяснить…
– На подходе к спасению?
Задав вопрос, Пастор подносит к губам гармошку, играет короткий пассаж. Заметив, что его не поняли, поясняет для слушателей:
– Многие же будут первые последними, и последние первыми. На подходе к спасению, да. Мистер Пирс, я не думаю, что вы рехнулись. Никто не объяснил бы ситуацию лучше вас. Я думаю о другом: как нам помешать этому замыслу?
Китаец и хозяин лавки молчат. Для них слышны только реплики Рут и Пастора, а этого мало, слишком мало. Рут задумывается, не пересказать ли им слова Пирса, и гонит эту идею прочь. Она не уверена, что сумеет.
Вместо пересказа мисс Шиммер подбрасывает монету:
– Орел и решка. Большая удача и большая неудача. В сущности, одно и то же, только для разных игроков.
– Это не игра, мэм, – прямой и строгий, Саймон Купер сейчас как никогда похож на настоящего священника. Впрочем, он и есть священник, только с двумя револьверами на поясе. – Ставки слишком высоки. А наши враги искушеннее нас.
– Значит, в нашем распоряжении только один ход. Один выстрел. Два патрона, один выстрел дуплетом. Улавливаете мою мысль, преподобный?
– Нет, мэм.
– Ты теперь я. Я уже почти он. Джош и Бен, – впервые Рут называет отчима по имени, – они, считай, тахтоны. А значит, они – их замыслы. Два замысла, противоречащих друг другу. Орел и решка, удача и неудача. Что станет, если свести их вместе? Сделать один выстрел двумя пулями? Орел когтями хватает решку, удача обнимается с неудачей…
– Отплатить демонам их же монетой? – голос Пирса легко принять за звук губной гармоники. – Припалить хвосты адским отродьям? И умереть с чистой душой?! Я готов, девочка моя. Я понимаю, о чем ты говоришь.
– Я тоже, – соглашается Джош. – Мы теперь вроде как шансфайтеры?
– Нет, Джошуа. Вы не шансфайтеры.
– Это еще почему?
– Вы с Беном не стрелки́, а выстрелы.
Рут подводит итог:
– Вы пули.
Лавка доверху набита не людьми – тишиной. Всем известно, что происходит после выстрела с восковой пулей из шансера. Она испаряется, расточается без следа. Но заряд – проклятие, несчастье, черная полоса – поражает цель.
– Вы оба, – повторяет Рут. – Один выстрел, две пули.
– Преподобный, – внезапно просит Пирс, – исповедуйте меня. Я католик, вы методист, но я не думаю, что сейчас это имеет значение. Вы священник, я заблудшая душа. Вы же не откажете пуле в отпущении грехов?

Глава двадцать четвертая

Добрые друзья. – Вторые и первые. – Мешок искр. – Все мы сизифы. – Каждый спасает своих. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

– …аминь.
Джош не слушает. Грех подслушивать чужую исповедь. Мисс Шиммер, и та не смотрит на мир взглядом шансфайтера. А значит, голос Пирса для женщины не громче колыхания летнего зноя.
– Я ухожу, – мисс Шиммер делает шаг к дверям. – Здесь я все равно ничем не смогу помочь. Я буду в мэрии. Там я полезнее.
Брови Пастора взлетают на лоб:
– Полезнее?
– Я буду рядом с Пирсом. Рядом с тахтоном в теле Бенджамена Пирса. Возможно, его реакция на происходящее скажет мне больше, чем наблюдение за полетом наших пуль.
Не дожидаясь согласия проповедника, она выходит на улицу.
– Мистер Редман, вы готовы?
В лавке остаются люди: китаец, торговец, преподобный. Последний способен видеть неприкаянные души, слышать их диалог, но это уже не имеет никакого значения. Для Джоша существует только мистер Пирс, один на всем белом, на всем черном свете. Кажется, что не они с Пирсом, а все вокруг превратились в бесплотных призраков, заметных лишь для взгляда шансфайтера.
«Готов к чему?» – хочет спросить Джош. Это глупый вопрос, сэр. Это пустая трата времени. Поэтому Джош задает другой вопрос:
– С чего начнем, сэр?
Пирс подходит ближе:
– Ну, для начала пожмем друг другу руки. Неплохое начало, вы согласны?
– Просто отличное!
Как со стороны выглядит улыбка Джошуа Редмана? Нет, лучше этого не знать. Джош протягивает руку – и ощущает внезапное сопротивление. Воздух между его ладонью и ладонью мистера Пирса превратился в упругий пудинг из хурмы. Честное слово, пудинг, сэр! Такой Джошу доводилось пробовать в штате Индиана – с гарниром из взбитых сливок.
– Да, – соглашается Пирс. – Это будет непросто, уверяю вас.
Голос Пирса едва различим. Не голос, шелест ветра в листве. Похоже, сил у старика маловато, он больше храбрится, чем что-то может на самом деле. Джош предпринимает новую попытку, Пирс отвечает тем же. Пирсову руку уводит в сторону, но старик перехватывает локоть правой руки ладонью левой, возвращает строптивицу на заданный курс.
Пять дюймов. Четыре.
Сопротивление растет. Чертов пудинг уплотняется, превращается в натуральный каучук. Джош давит, Пирс тоже давит. Первое впечатление было обманчивым, вряд ли напор Пирса уступает напору его партнера.
«Вы почти мы. Мы почти вы. Я и Пирс – пара орлов. Хорошо, пара жалких решек. Два одинаковых полюса магнита. Но мы еще и люди, верно, сэр? Хотя бы чуточку, а? Как вам монета с двумя орлами, леди и джентльмены из пекла?! Да, это ваше казино, игорный дом злых чудес. У заведения не выиграть, как ни удваивай ставку. Но кто сказал, что мы станем играть честно? По вашим правилам?!»
С рычанием, качнувшись вперед, словно подрубленное дерево, и подперев правую руку левой по примеру мистера Пирса, Джош продавливает оставшиеся дюймы. В жилах Джошуа Редмана, если у призрака есть жилы, течет не кровь – крепчайший самогон доктора Беннинга. Хмель бьет в голову, пьянит злобой, настоянной на упрямстве.
Сколько ни пей, все будет мало.
Пудинг, каучук, оружейная сталь – как его ни назови, пространство плещет во все стороны, не выдержав напора. Ладонь накрепко влипает в ладонь. Клещами сжимаются пальцы. Двое стоят, судорожно вцепившись друг в друга, переводят дух.
Ду́хи переводят дух. Животики от смеха надорвешь, сэр.
– А теперь, мистер Редман, обнимемся, как добрые друзья.
– Джош, просто Джош.
Шелестят листья под ветром:
– Очень приятно, Джош. Я Бенджамен, для вас Бен.
– Обнимемся, Бен?
– Как добрые друзья. Не забыли?
– А мы и есть друзья.
Пальцы левой, свободной руки Джоша вцепляются в старческое предплечье. Так оно и есть, или это шалит воображение, но предплечье костлявое, хрупкое, настоящее. На своем собственном предплечье Джош ощущает хватку чужих пальцев, сухих и крепких. Две руки, два каната, брошенные тонущим морякам с корабля. Язвы? гной? короста?! Все это проделки адского переводчика. Обман, мираж. Брезгливость? Отвращение? Призраку ли брезговать другим призраком?!
Воздух исчезает. Возвращается пудинг, каучук, оружейная сталь. Руки переплелись: держатся, тянут, подтягивают. Левую ладонь жжет огнем, когда Джош, преодолев сопротивление, рывком бросает ее на плечо Бена. Мигом позже на плечо Джоша ложится Пирсова ладонь. Она дрожит – воображаемая плоть Джошуа Редмана горячей раскаленной сковороды.
Вы обнимались с костром, сэр?
Дюйм. Еще дюйм.
Джош что-то видит. Лавку? Пирса? Нет, образы чужие, незнакомые. Какие-то люди, дома, города. Женщина. Постаревшая мисс Шиммер? Вряд ли; наверное, это ее мать. Смеется мальчик в шляпе, сдвинутой на затылок. В прихожей стоят сапоги. Это сапоги разъездного агента. Скачет лошадь. Звучит рояль. Обнимаются двое мужчин. Один хлопает другого по спине.
Почему бы и нет?

⁂

Пустые шкафы. Стойки для винтовок. Гвозди, вбитые в стены. Прилавок, исцарапанный оружием. Коптящее пламя керосиновой лампы. Чашки с остатками холодного чая. Тени на стенах. Далекие хлопки выстрелов. Отблески в окнах. Все делается зыбким, тонет в дыму.
Кажется, что отчаянная пальба сбежала с улиц Элмер-Крик и беззвучно явилась собственной персоной, воняя порохом и кровью, в лавку Абрахама Зинника.
Клубы дыма плывут, меняют форму. Теперь это пряди тумана, слоистого и плотного, как сырой войлок. Войлок обугливается, истончается; туман редеет, словно под лучами утреннего солнца.
Солнце в аду? Нет, не бывает.

2
Два тахтона в одном месте 

Солнце в аду?
Багровое зарево.
Оно пожрало треть небес, перечеркнутых исполинскими дугами, поглотило землю у горизонта. Зарево надвигалось, пускало дымную слюну, распахивало жадную пасть. Сгрудившись на пристани из черных досок, беженцы старались не оглядываться. Приближение гибели пугало всех. Взгляды устремлялись на смоляное море, на тяжелые, фосфоресцирующие, готовые в любую секунду вспыхнуть волны. За ними, за пенной полосой прибоя, качались на пологой зыби, направляясь к пристани, три…
Четыре? Пять?
…шесть лодок с низкой осадкой. В лодках не было ни души: ни гребцов, ни кормчего. Тем не менее, весла посудин слаженно двигались сами собой, направляя лодки к берегу. Шесть неуклюжих водомерок, шесть ореховых скорлупок упрямо стремились к цели.
Вторым именем пристани был ужас. Третьим – отчаяние. Но по мере приближения лодок пристань становилась безымянной, делалась основой для множества вероятностей. Темное облако горя, окутывавшее толпу, просветлело. Обгорелый настил укрепился, обрел прочность фундамента для будущего. Взмахом волшебной палочки призрак спасения переменил настроение несчастных беженцев. Будто струи гейзеров, из них хлестало иное, едва ли не видимое глазом чувство.
Надежда.
Каждый знал, верил: о нас не забыли. Помощь на подходе. Спасительный выход из мира, обреченного на гибель, вот-вот откроется. Родной дом вспыхнет, станет огненной могилой, исполинской гекатомбой, но уже без нас!
Пространство над волнами исказилось, смялось гармошкой. Горизонт, пылавший заревом, остался на месте; горизонт, соединявший море с небом, приблизился единым рывком. Воздух над водой затвердел до звонкой хрупкости стекла. По его поверхности ринулась во все стороны паутинка тонких трещин.
Лодки приближались.
Трудно сказать, в какой момент толпа на пристани увеличилась. У дальнего ее края, того, что ближе к наступавшему фронту огня, из дрожи и трепетания соткались новые фигуры. Внешне они мало чем отличались от других беженцев, но оказались напористей, нетерпеливей. Сбившись в плотный отряд, новоприбывшие сразу принялись проталкиваться сквозь толпу с сосредоточенной целеустремленностью насекомых.
Беженцы, до того стоявшие смирно, пришли в движение. Толпа забурлила, превращаясь в живое подобие штормового моря. Шторм набирал силу, все новые и новые эмигранты объявлялись на краю пристани – и немедля присоединялись к тем, кто спешил пробиться к темной неспокойной воде.
К лодкам.
К спасению.
Раздались первые крики гнева и отчаяния. Взвился к небу жалобный детский плач, следом – яростная ругань. Уже нельзя было разобрать, где новые беженцы, где старые, те, кто ждал с самого начала. Все смешалось, все стремились к лодкам: обгоняя старых, отталкивая слабых, спотыкаясь о брошенные пожитки. Кто-то упал, попытался встать, но десятки ног прошли по нему, топча, пиная, калеча. Последние уже шли по кровавому месиву. Толпа разбухала, как на дрожжах, вспучивалась, не в силах вместить в себя всех прибывающих.
Задние напирали, рвались вперед.
Вопль, всплеск: бедняга не удержался на краю, рухнул в воду. Другие, не дожидаясь, пока их постигнет судьба несчастного, прыгали в лодку, подошедшую ближе других. Двоим удалось допрыгнуть: они упали на мокрое дно суденышка, больно ударяясь о твердые поперечные скамьи и не обращая на это внимания. Остальных поглотило море. Взлетел и оборвался пронзительный крик ребенка.
Пальцы, облепленные водорослями, ухватились за борт…
Третий счастливчик ухнул в самую середину лодки, победно воздев руки над головой. Дно проломилось с громким треском, внутрь хлынула черная вода. Весла остальных лодок замерли, как по команде. Толпа, беснующаяся на пристани, окаменела. Казалось, застыло само время. Мгновение превратилось в липкую тянучку: оно истончалось и удлинялось, пока не лопнуло что-то важное, скрепляющее волокна времени в единое полотно.
Весла лодок пришли в движение. Суда разворачивались, спешили прочь. Стекло, назвавшееся пространством, плавилось в пламени невидимой горелки. Трещины затягивались, твердь превращалась в жидкость, зыбкое марево…
В ничто.
Со всхлипом, в котором слышалось явственное облегчение, пространство – искаженное, смятое чужой волей – распрямилось. Горизонт отшатнулся, возвращаясь на прежнее место. К нему, к воображаемой границе, уходили все лодки, кроме потопленной.
Горестный стон исторгся из множества глоток. Усиливаясь, закручиваясь спиралью, он превратился в вой стаи волков, гибнущих в тисках облавы. Мечта о спасении таяла в тумане, наползавшем на пристань. Надежда? Нет, только ужас и безысходность.
Пламя приближалось.

3
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

«Большая неудача! Большая неудача!»
Это единственная мысль Джошуа Редмана. Она жужжит мухой в кулаке, бьется в тенетах рассудка, содрогающегося в спазмах:
«Большая неудача!»
Беженцы, пристань, лодки еще стоят у него перед глазами. Уши, словно пробками, забиты воплями, криками, оглушительным стоном. Вот значит, каков ты, выстрел из шансера? Дуплет из двух стволов, маленькое злое чудо. Впрочем, не такое уж маленькое. Объятия мистера Редмана и мистера Пирса. Две семьи тахтонов, жаждущих спасения. Слишком много в одном месте, слишком. Избыток давления в паровом котле. Уходят лодки. Подступает огонь.
Вот как ты выглядишь, большая неудача.

Тринадцать лет – прекрасный возраст, чтобы умереть. 
Джошуа Редман повторял эту в высшей степени ободряющую мысль все время, пока бежал прочь от горящего поселка. Сегодня он видел слишком много трупов. Багровые языки пламени лизали черные остовы домов, рвались к равнодушным небесам, где уже зажглись первые звезды. Люди, которые всецело уповали на милость Господа и грядущий рай, нашли подлую гибель и обрели ад на земле. 

Это тахтоны! Демоны, бесы, адские твари! Мы для них – одежда, костюмы, защита водолаза. Они нуждаются в наших страданиях, чтобы открыть черный ход, вырваться на свободу из своего ада.
Мы – или они!
Джош старается. Он очень старается себя убедить. В конце концов, он справляется с поставленной задачей, не правда ли? Да, сэр, справляется.
Ну, почти.
Надо думать о другом. Долой пристань, беженцев, черную воду. У нас получилось? Не у беженцев, с этими все ясно. У нас – Джоша, Пирса, Рут, Пастора, китайца, лавочника?! Выпавшая решка перевернулась орлом вверх? Большая неудача внизу – большая удача наверху. Значит, в Элмер-Крик все уляжется? Не в гроб, сэр, что вы, это всего лишь фигура речи…
И еще: Пирс. Где мистер Пирс?!

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Рут разочарована.
Нет, она не ждала, что по возвращении в мэрию ее встретят ликованием и аплодисментами. Но хоть что-нибудь? Хоть какая-то реакция, а?
Мэр прячется под столом. Под зеленым игорным столом, словно механизм рулетки нуждается в починке, а мистер Киркпатрик – ремонтник, вызванный хозяином казино. Звуки, которые несутся из-под стола, тоже сродни механическим: так скрежещет поврежденная пружина.
Наружу торчат ноги в лаковых туфлях.
Невозможно поверить, но мистер Киркпатрик забылся тревожным сном. Мистер Киркпатрик храпит. Слишком много потрясений, слишком тонкая натура, разум нуждается в отдыхе. Это, пожалуй, хорошо.
Рулетка, да. Неподалеку отсюда черное пытается стать красным, красное – черным, да так, что шарик и не различит, куда попал. Весь выигрыш заведению; кстати, где владелец заведения?
Пирс – этот  Пирс – сидит на полу у стены, привалившись спиной к тканым обоям. Он выглядит гораздо лучше того  Пирса. Рут не сказала бы, живее, но лучше – это уж точно. Верхняя пуговица рубашки расстегнута, галстук сполз вниз. Тоже спит? Под закрытыми веками движутся глазные яблоки. Дергается щека. Шевелятся губы, но изо рта не вырывается ни звука. Кадык на шее ходит туда-сюда, словно этот  Пирс поминутно сглатывает.
В застекленную дверь балкона рвется пламя. Нет, не пламя – отблески. Горит филиал банка. Пробираясь в мэрию из оружейной лавки, Рут видела пожар. Еще она видела, как от банка отъезжают трое всадников с мешками, притороченными к седлам. Кто это был? Жив ли сторож? Остался ли в банке хоть ломаный доллар? Этим пусть занимается шериф Дрекстон, если у шерифа дойдут до этого его жирные руки.
Отсвет пожара ложится на лицо ложного Пирса. Превращает в трагическую маску. Можно поверить, что тахтон лезет наружу, сочится из пор кожи.
Рут отходит назад. Кладет левую ладонь на рукоять шансера. Если она права, если сейчас произойдет то, что произойдет – Рут Шиммер, тебе придется делать такое, чего ты никогда в жизни не делала.
Ты готова? Спросите что-нибудь полегче.
Пирс открывает глаза. В них нет ничего человеческого – две дырки от пуль. Если заглянуть в них, увидишь преисподнюю. Что там творится, а? Что бы ни творилось, этому  Пирсу оно не по душе. Если, конечно, у него есть душа.
Кажется, у двух изгнанников получается.
Когда ложный Пирс вскакивает, собираясь бежать со всех ног туда, где рушится его замысел… Нет, он не вскакивает. Он только собирается это сделать – и остается на месте, на полу у стены, потому что Рут его останавливает.
Останавливает, не вынимая шансер из кобуры.

5
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 
(четырнадцать лет назад) 

– Ваш отец, – нотариус макнул в чернильницу перьевую ручку, – составил завещание. Есть кое-что, что он оставил лично вам. Оспорить этот факт нельзя, закон не позволяет.
– Папа оставил мне что-то?!
– Да.
– Что же?
– Собранный им «мешок искр». Я имею в виду, собранный им лично для себя, а не для компании. Как успешный спарк-дилер, ваш отец мог в счет жалованья резервировать для себя искры определенного характера.
– Что это значит?!
– Какая у тебя искра? – вмешался дядя Том. – Я спрашиваю о характере.
Рут пожала плечами:
– Я могу поднять тебе температуру тела. Тебе, тете Мэг, кому угодно.
– На сколько?
– На три-четыре сотых градуса.
– У вашего покойного отца, мисс Шиммер, – нотариус помахал в воздухе исписанным листом, давая просохнуть, – была точно такая же искра. Редкий случай, обычно характер искры не передается детям от родителей. Есть люди, которые скупают искры определенного характера. Единый характер скупленных искр усиливает силу искры врожденной…
Дробовик, вспомнила Рут. Хлыстик. Когда шериф посетил хижину, где держали пленников, он нашел там три трупа: двух бандитов, которые успели окоченеть, и Роберта Шиммера, застреленного в упор.
Главарь исчез.
– Папа их убил, – голос Рут треснул. – Поджарил изнутри. Он убил их, спасая меня. Я…

⁂

Прошлое.
Его нет, оно прошло.
Его нельзя уложить в седельные сумки и привезти в другое место, другое время – ни в настоящее, ни в будущее. Впрочем, иногда оно приходит само, пешком, не спрашивая разрешения – так, будто мы живем в мире, отличном от нашего.

6
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Этот  Пирс хрипит. Лицо его наливается кровью, зубы стучат. На лбу выступают крупные капли пота. Пирс пытается встать и падает на колени. Озноб. Скрежет зубовный. Ломота в мышцах, заметная со стороны. Судороги. Слабость; хуже, бессилие.
Температура его тела повышается.
Еще, еще.
Рут впервые пользуется отцовским «мешком искр», но это как дышать – если уже шлепнули по заднице, никуда не денешься, кричишь и дышишь. Это как дышать, это как толкать в гору тяжеленный камень. Камень высотой с тебя, гора высотой до неба, вершина прячется за облаками. Ты толкаешь, упираешься босыми ступнями в каменистую тропу, руками и плечами в неподъемную махину, обдирающую кожу до самых мышц – шаг за шагом, вдох за выдохом.
В детстве отец рассказывал ей сказку про древнего грека Сизифа, хитреца и обманщика, наказанного богами. «Все мы сизифы, – смеялся Роберт Шиммер, гладя дочь по волосам. – Хитрим, обманываем, тащим камень в гору. Знаем, что рано или поздно он скатится обратно, а мы следом за ним. Радуйся, что твой камешек еще лежит у подножия. Спи, маленькая, храни тебя Господь!»
У подножия? Нет, уже на полпути к вершине.
Со временем творятся маленькие злые чудеса. Время, если можно так выразиться, тахтонье – минута за год, час за жестянку леденцов, вечность по четвертаку за штуку. Умом Рут понимает, что с того момента, как ее искры подожгли этого  Пирса, прошло не более двух-трех секунд. Она понимает, но поверить в такую чушь она неспособна.
Камень ползет вверх, нагревается на солнце.
У Пирса начинается припадок, похожий на приступ падучей, но быстро прекращается. Лже-отчим делается вялым, сонным. Только глаза лихорадочно блестят, грозя вылезти из орбит. Шея закостенела, не гнется, голова словно насажена на железный флагшток. Пирса тошнит зеленой желчью, рвота стекает на грудь, пачкает одежду. Пальцы скрючиваются подобно когтям ястреба, вцепившимся в добычу.
– Нет, – говорит Рут. – Это ты добыча.
Ничего она не говорит. Губы не слушаются, язык занемел. Она думает: «Это ты добыча». Думать тяжело, мысли отвлекают от главного. Камень, гора, тропа. Зрением, отличным от человеческого, Рут видит море – далеко внизу, под горой. Черные волны, белые барашки. Берег, пристань, толпа на пристани. Там ночь, пожар, паника. Там что-то происходит, но Рут нельзя отвлекаться.
Пирса трясет. Дрожь мелкая, противная.
Как отец сделал это сразу с двумя Пирсами? Рут раньше не представляла, чего стоило отцу задержать бандитов, пока книжная девочка гнала Мэгги прочь от заброшенной хижины. Опомнись, дурочка! Какие Пирсы? Дробовик и хлыстик, негодяи без имени и чести, а на главаря отца не хватило. Мистер Джефферсон теперь почтенный бизнесмен, владелец угольной шахты, он прячется в конторе шерифа под защитой закона…
Перестань отвлекаться. Толкай камень, грей чужой котелок на своем огне. Молись, чтобы у Джошуа Редмана и того  Пирса вышло что-нибудь толковое. Грей, толкай, молись. Шаг, другой, третий.
Рут не знает, чего ей ждать, если ее затея выгорит. Взгляд шансфайтера требует усилий, а силы на исходе. Наверное, «мешок искр», оставленный ей в наследство, сильно потерял в весе после того, как Роберт Шиммер превратил двоих мерзавцев в жарко́е. Огня не хватает, он вот-вот погаснет. И все-таки часть сил, необходимых для воплощения замысла, Рут отдает на то, чтобы посмотреть на мир так, как это делают стрелки́ из вероятностных револьверов.
Она не жалеет об этом поступке.

7
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Рут видит тахтона. Рут стреляет.
Нет, для мисс Шиммер все происходит иначе. Сначала Рут стреляет, а только потом осознает, что видит тахтона.
Воображаемый друг, будь он проклят, ничем не отличается от Бенджамена Пирса, если не считать общей размытости очертаний. Выскочив из тела, бьющегося в агонии, он сломя голову бросается к дверям. Вряд ли тахтон нуждается в дверном проеме, чтобы выйти из кабинета, но годы, проведенные в водолазном костюме , приучили его к некоторым ограничениям, налагаемым враждебной средой. Сейчас он слепо копирует свои действия, будто по-прежнему состоит из плоти и крови, нет, одет в кровь и плоть.
Это и губит беглеца.
Несчастный случай Рут всаживает ему в затылок. Вопреки ожиданиям, голова тахтона не разлетается вдребезги, а вспучивается дюжиной рыхлых горбов. Кажется, что в тахтоньем мозгу завелись кроты – всем семейством они лезут наружу. Горбы лопаются, но кротов не видать, напротив, в дыры со свистом врывается воздух, закручивается воронками, всасывается внутрь.
Все это Рут вспомнит потом. Сейчас она просто стреляет.
Две черных полосы в спину, одну за другой. Три несчастья в поясницу: пару больших, одно малое. Торопясь, Рут перезаряжает шансер: курок на полувзвод, открыть дверку барабана… Каждое действие – благодарность дяде Тому, вбившему свою науку в мисс Шиммер, как плотник вбивает гвоздь в доску: по самую шляпку.
…барабан полон. Рут поднимает револьвер.
В дальнейшей стрельбе нет нужды. Восковые пули испарились в полете, отдав тахтону всю энергию маленьких злых чудес. Хватило бы и меньшего числа выстрелов – человеку так точно! – но Рут боялась рисковать, паля, как по бизону. Перед ней – не человек и не тахтон, похожий на человека. Перед ней овсяная каша на большом огне. Каша яростно кипит, булькает, пригорает со всех сторон. Островки плотной корки чернеют, обугливаются. Пар превращается в дым, тонкие, похожие на дождевых червей струйки тянутся к потолку, стенам, мебели, всасываются в ткань обоев, беленую штукатурку, лакированное дерево, не оставляя следов.
Рут старается не дышать. Боится, что это  попадет в нее. Джошуа Редман говорил, без разрешения тахтон не в силах войти в человека; здравый смысл подсказывает, что гибнущий, уничтожаемый враждебной средой тахтон безопасен вдвойне – и все равно мисс Шиммер ничего не может с собой поделать.
Нагревать тело Пирса она прекратила при первом же выстреле. Но понять это еще не успела.
Все, дышим. Иначе задохнемся.
– Ты оставил тело из страха смерти?
Овсяная каша не отвечает, да это и неважно.
– А может, свои слышат тебя, только когда ты снаружи? Твоя семья, близкие? Кого ты там спасал? Водолаз тоже ничего не может сказать матросам на борту корабля. Он может лишь дергать за трос. Ты выскочил из Пирса, чтобы предупредить их? Вызволить из западни?! Даже если это не так, мне легче так думать.
Каша не отвечает. Каша сгорела, исчезла, расточилась.
– Каждый спасает своих, мистер тахтон. Мы носим разные имена, наша труха пылает в разных чашках весов. Но закон один для всех: каждый спасает своих. Сперва своих, потом уже себя. Мой отец не только убивал «мешком искр», он еще и спас мою мать от болезни. Изгнал заразу из ее тела, как я сейчас изгнала тебя…
Хорошо, что мэр не проснулся от пальбы. Даже если проснулся и упал от страха в обморок – все равно хорошо. Интересно, что подумают на улице, площади, в конторе шерифа, услышав канонаду в кабинете Фредерика Киркпатрика?
– Проклятье!
Шансер сам прыгает в руку Рут, когда она видит второго тахтона.
Его появление сопровождается таким грохотом внизу, у запертого изнутри входа в мэрию, что кажется – орел по-прежнему орел, решка все еще решка, большая неудача пожирает Элмер-Крик и все тахтоны ада явились сюда, желая сквитаться с мисс Шиммер. Вскоре, приглушенный стенами здания, гремит выстрел, другой, третий, но пальба на площади не способна в данный момент привлечь внимание Рут.
Она рада, что успела перезарядить «Молнию». Так рада, что не передать словами.

Глава двадцать пятая

Вопрос жизни и смерти. – Уголек в ботинке. – Мазурка ля минор. – Выбор Саймона Купера. – Тени на крыше. 
1
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Пирс. Где мистер Пирс?!
Джош в растерянности оглядывается. Пирса в лавке нет. Исчез не только он: куда-то подевались и китаец, и проповедник. Один хозяин лавки, старик Абрахам, в упор смотрит на Джошуа Редмана.
Не на Джошуа Редмана, сэр. Сквозь  него, в окно.
В оконном стекле горят небеса. Нет, какие это небеса! – всего лишь филиал банка Нортфилда. Кто-то воспользовался моментом и скрылся с денежками. Пламя освещает всю площадь: контору шерифа, мэрию, салун, дом голландца Ван дер Линдена, опрокинутую тележку, изрешеченную пулями. Слышны редкие выстрелы. Джош различает несколько темных фигур, затаившихся в укрытиях. В багровых бликах пожара детали смазываются, фигуры кажутся угловатыми, нечеловеческими, словно нерадивый плотник вырубил их из дерева.
Джош моргает.
Тахтоны? Нет, люди.
Просто люди. Просто пожар. Бывало и хуже.
Где Пирс? Где все? Мисс Шиммер сказала, что идет в мэрию. Хочет быть рядом с тахтоном, засевшим в теле Пирса. Может, и Бен там? Джош шагает к двери, намереваясь просочиться в щель между створкой и косяком, и за его бесплотной спиной раздается:
– Всего хорошего, сэр. Желаю удачи.
– Спасибо, сэр.
Джош отвечает машинально. Каменеет он уже после. Не оборачиваясь на торговца оружием, не задаваясь вопросом, что это было, Джош выбирается на улицу – и вздрагивает от истошного вопля.
Кричат со стороны мэрии:
– Мистер Киркпатрик! Откройте!
Тяжелые удары сотрясают дверь. Будь это не мэрия, построенная основательно, со знанием дела, дверь давно бы слетела с петель.
– Это я, Джошуа Редман! Откройте!
Пожаловал, гад? Мистер Киркпатрик, откройте, я гад-тахтон в краденом теле! Что тебе понадобилось от мэра, негодяй? У Джоша ёкает там, где сердце. Дурное предчувствие подгоняет его хуже плети. Со всех ног Джош бежит к мэрии, благо бежать всего ничего.
– Мисс Шиммер! Вы там?
Кто сейчас в здании? Мэр, мисс Шиммер и тахтон в теле ее отчима…
– Откройте! Скорее!
Не нужно гадать, кто срочно понадобился Джошеву тахтону на ночь глядя. Зол на конкурента, да? Винишь его в провале своей затеи? Хочешь прикончить?! Ну да, кого тебе еще винить, дуралею…
Что, если это еще не конец?
Время скачет необъезженным мустангом: встает на дыбы, козлит, дает свечку. Удача, неудача, причины, следствия, возможности, вероятности – родная стихия для адских тварей. Вдруг тахтон знает способ все переиграть?! Убьет тахтона-Пирса, заключит с ним сделку, сделает что-то еще, чего и предположить нельзя, спровоцирует бойню стократ худшую, чем намечалась – все вернется, черный ход откроется заново, лодки возвратятся к пристани, заберут на борт толпу, две толпы…
– Скорее! Это вопрос жизни и смерти!
– Это не вопрос, сукин сын!
С грохотом распахивается дверь конторы. На крыльце воздвигается шериф Дрекстон: без шляпы, волосы всклокочены. На рубашке, расстегнутой до пупа, не хватает половины пуговиц. Глаза шерифа горят парой масляных плошек, по лицу бродят отсветы пламени, превращая Дрекстона в гримасничающую обезьяну.
На щеке кровавый след – там, где воткнулась щепка. Вокруг засохло бурое пятно. Выглядит так, словно в голову шерифа и впрямь угодила пуля, выбив Дрекстону остатки его никчемных мозгов.
В руке шерифа револьвер. Рука дрожит, дергается.
– Прибежал к новому хозяину, щенок?!
Тахтон игнорирует вопли шерифа. До Дрекстона ли ему, сэр?
– Я к тебе обращаюсь, кусок дерьма!
– Мистер Киркпатрик! Мисс Шиммер! Откройте!
Дверь сотрясается. Вот-вот запоры не выдержат.
– Спрятаться решил, паршивец?! У мэра под задницей?!
Дрекстона колотит от ярости:
– Это твоя работа! Твоя!!!
Знал бы шериф, насколько он прав!
– Сладкой жизни захотел?! В мое кресло?!!
Шериф поднимает револьвер. И – чудо! – рука его перестает дрожать.
«Берегись!» – вот что хочет крикнуть Джош, обращаясь к тахтону. Его крик тахтон услышит, не может не услышать: «Тело! На тебе мое тело, засранец! Обернись, беги, прячься…» Джош очень хочет закричать, предупредить, спасти. Желание кипит в нем крутым кипятком, жжет глотку, словно кипяток настоящий и глотка настоящая, и жизнь настоящая, и смерть тоже.
Он молчит. От молчания Джоша корежит, но он не издает ни звука. Стоять, ничего не делать и смотреть, как Дрекстон взводит курок, направляет револьвер в спину твоему родному, твоему единственному телу, жмет на спуск…
Не приведи вам Бог, сэр.
– Вопрос жизни и смерти?!
Грохочут выстрелы: один, второй, третий.
– Вот тебе жизнь! Вот тебе смерть!
Что-то горячее с силой тарана бьет Джоша в спину. Разворачивает, швыряет вперед, ко входу в мэрию. По его спине – нет, по спине его тела расплывается темное пятно.
«Он попал в меня! Попал в нас…»
Новый обжигающий удар – в поясницу. Пули рвут призрачную плоть, как если бы она была настоящей. Боль тахтона, боль Джошева тела – одна на двоих.
На троих?
Пули бросают тахтона на дверь, прижимают к тяжелым створкам. Вопреки ожиданиям тахтон оборачивается, хотя ему давно пора лежать хладным трупом. Выдергивает «ремингтон» из кобуры – и пуля шерифа ударяет ему в грудь. Оружие выпадает из разжавшихся пальцев, со стуком бьется оземь.
Ноги тахтона подламываются, он сползает наземь, оставляя на двери черный блестящий след. Он красный, этот след, но в Элмер-Крик самый красный – пожар, а значит, все остальное черное, даже кровь.
Губы шевелятся, тахтон пытается что-то сказать. Но звука нет, нет и шелеста осенней листвы. Вокруг рта пузырится кровавая пена. Три раны, три паровозных топки жгучей боли медленно гаснут в блеклом призраке – ничтожной малости, оставшейся от Джошуа Редмана, которого друзья звали Малышом.
Из проулка выходит Пастор. Вдалеке мелькают какие-то люди – справа, слева. Это не важно. Взгляд Джоша прикован к умирающему себе. Боль уходит. Губы коченеют. Голова безвольно падает набок. Как последний вздох, над трупом взвивается тахтон, – успел! успел! – и, зыркнув в сторону пастора, бросается прочь.
Джош прыгает наперерез. Сшибает с ног:
– Далеко собрался?!
Они катятся по земле, вскакивают. Тахтон пытается удрать, высвободиться, но Джош вцепляется в него мертвой хваткой. Бьет локтем в лицо, коленом в пах, кулаком по ребрам. Драка, сэр! Подлинная, земная. Спасибо, Господи, за милость твою…
Удар взрывается в животе динамитной шашкой. Чудом Джош не отпускает тахтона: швыряет на землю, валится сверху. Бьет, бьет, бьет. Ловит тахтонью руку – горячую, как адские уголья. Выворачивает, заламывает, шипя от боли в пузырящихся ладонях.
– Не уйдешь!

– Старина Дэн Такер, когда перебрал,
Свалился в костер и решил: в ад попал!
С угольком в ботинке чертей он пинал –
О Бог мой, взгляни – только пепел взлетал!

Джошуа Редман счастлив.

2
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

– Не стреляй, девочка моя…
Все несчастья, сколько их ни было в револьвере, остаются в каморах барабана. Перед Рут – Пирс, Пирс-душа, которого она впопыхах приняла за тахтона. Нет сомнений, что это настоящий Пирс – если тело на полу выглядит скверно, то призрак вообще едва заметен рядом с телом.
Плод фантазии, воображаемый друг – эти имена сейчас подходят Пирсу, как одежда, сшитая на заказ умелым портным. Еще чуть-чуть, и фантазия потерпит крах в столкновении с реальностью, воображение иссякнет, а Пирс превратится в смутное воспоминание.
– Не стреляй, дай, я сам…
Пирса больше нет. Его нет рядом с телом, но тело приподнимается на локте, смотрит на Рут сияющим взглядом. Это не лихорадочный блеск глаз тахтона, прикидывающего, терпеть ему боль или выскочить наружу. Это счастье, равного которому Рут не встречала.
Нет, неправда. Встречала, просто забыла.

Мазурка ля минор. 
В доме пахнет свежим кофе. 
Огромное окно с белыми рамами. За окном – дубовая аллея. По обе стороны от аллеи – сад с дорожками и клумбами. Бледно-голубое небо, темно-зеленая листва. 
Запах мятой травы. 
– Рут, ты где?! Ох уж эта несносная девчонка… 
И лишь топот копыт за воротами. 

Рука подламывается.
Бенджамен Пирс падает набок, переворачивается на спину. Счастливый взгляд упирается в потолок. Можно поверить, что Пирс видит не грубую побелку, а чистые небеса, пронизанные солнечным светом, и ангелы поют осанну во славу Господа.
Надо закрыть мертвому глаза, но Рут не в силах это сделать.

3
Саймон Купер по прозвищу Пастор

Все когда-то случается впервые.
Я, Саймон Купер, более известный как Пастор, экзорцист, шансфайтер и узник острова Блэквелла, заявляю вам это со всей ответственностью. Более того, я хочу заметить, что с тех пор, как я приехал в Элмер-Крик, со мной случилось впервые столько всякого, что это начало входить в привычку.
Шерифы, случается, пускают пулю в своих помощников. Зависть и вражда разъедают душу хуже ржавчины. Я был свидетелем по меньшей мере трех таких случаев. Но ни разу еще из тела, нашпигованного свинцом, не выбирался наружу тот, кого мисс Шиммер звала воображаемым другом, я – ложной душой, а теперь с легкой руки мистера Редмана они получили имя тахтонов. Ab interiora ad exterioribus! И никогда я не видел, чтобы один призрак вступал в рукопашную схватку с другим.
Benedicite!
Горящий банк в достаточной степени освещал импровизированную сцену, где дух лупил духа так, что Шекспир сдох бы от зависти. Как знаток подобной формы любви к ближнему своему, замечу, что я бы предпочел меньше вольной борьбы и больше кулачного боя. Нет, вовсе не потому, что кулачный бой милее моему израненному сердцу! Борьба мешала мне прицелиться как следует. Благословение или раскаяние, выпущенные из моего шансера, могли с равным успехом поразить как тахтона, так и заблудшую душу мистера Редмана, настолько тесно они переплелись. Еще неделю назад я не колебался бы ни секунды, застрелив обоих, но в последние дни произошло много такого, что изменило мои взгляды на долг и обязанность священника.
Каюсь, Господи!
Я слышал топот копыт, крики и выстрелы на юго-восточной окраине города. Должно быть, в Элмер-Крик ворвались люди Джефферсона, прибывшие из Коул-Хоул. От западной окраины тоже неслось ржание лошадей и вопли разъяренных мужчин. Можно было не сомневаться, что оставшиеся Сазерленды и их работники, каждый из которых умел держать винтовку в руках, готовы драться за своих. Постреливали и горожане – из окон, с крыш, намекая любому желающему позариться на их имущество, что здесь живут парни суровые, негостеприимные, способные выпустить кишки самому отъявленному мародеру.
Стреляли, я уверен, в воздух: пугая других, разогревая себя. Буйные рати еще не сошлись лицом к лицу, не обменялись парой-другой оскорблений, не услышали призыва вожаков. Но скоро это произойдет, возбужденные всадники доберутся до центра, где их, дрожа от желания покинуть свои укрытия, уже ждут предводители.
И тогда помилуй, Боже, несчастных дураков!
Видя схватку двух душ, истинной и ложной, я готов был поверить, что это и есть настоящие предводители. Бьются перед войсками не на жизнь, а на смерть, и от исхода их поединка зависит исход сражения.
Я не знал, чем закончилась наша безумная авантюра с объятиями – успехом или провалом. В оружейной лавке я видел, каких трудов стоит душам мистера Пирса и мистера Редмана исполнить задуманное. Сам я трижды подумал бы, прежде чем браться за такую работу. Меня настигали обрывочные видения – море, пристань, пожар, толпа. Я понимал, что в действительности – в той, которая лежала с изнанки черного хода – все выглядит иначе, обстоит иначе, что это мой слабый человеческий разум выступает в роли переводчика, толкуя невозможное в возможных понятиях. Но объявить под присягой, что мы пришли к победе или потерпели поражение, я, Саймон Купер, не смог бы ни в одном суде отсюда до Чикаго.
Да и то, победа легко могла обернуться поражением. В Элмер-Крик, да и в любом подобном городке для стрельбы и поджогов не требуются чрезмерно веские поводы, а сегодня ночью поводов хватало, и не сказать чтоб слабых.
Души лупили друг друга почем зря. Подробности были видны скверно, несмотря на фонарь, в который превратился банк; необходимость смотреть на мир взглядом шансфайтера лишь усугубляла проблему. Но я со всей ясностью понимал, что призраку нельзя сломать нос, вывихнуть плечо, отбить почки, размозжить череп. Хотя сказать по правде, мистер Редман, ложный и истинный, делали все возможное, чтобы разубедить меня в этом. То, что иной понял бы под вывихом или переломом, для них значило нечто иное, подобное выстрелу из шансера.
Я помнил слова китайца:
«У моей жены отбита одна десятая часть тянь-цай , четверть жень-цай  и около трети ди-цай . Десятая часть небесной удачи, четверть человеческой и треть земной. Такое сочетание негативных обстоятельств…»
Что бы ни отбивали друг другу мистер Редман и его тахтон, сражаясь над телом мистера Редмана – Господи, прости меня, грешного! – это приносило урон обоим. Но и в уроне, и в прибыли душа мистера Редмана не уступала проклятому тахтону. Я готов допустить, что наши души изначально владеют искусством причинять разнообразный вред другим душам, истинным или ложным, местным или явившимся из других, неведомых областей Творения – в особенности если бойцовая душа пребывает в свободном бестелесном состоянии.
От этой мысли у меня по спине бегут мурашки, но сейчас не время предаваться страху.
Шериф Дрекстон по-прежнему бесновался на крыльце, потрясая разряженным револьвером. Он не видел того, что видел я, но видел что-то, недоступное здравому смыслу. Приют на острове Блэквелла принял бы мистера Дрекстона с радостью. Таких постояльцев там мыли холодной водой из брандспойта, а затем выдавали робу из грубой ткани и засаленный колпак.
Души еще дрались, когда рядом с шерифом возник Вильям Джефферсон. Шинель он сбросил в конторе, шапку потерял, но даже без этих экстравагантных предметов одежды я бы не спутал Джефферсона ни с кем иным, при свете дня или пламени пожара. Гигант, чей могучий живот выпирал из-под жилета, а длинные, как у женщины, волосы обрамляли блестящую лысину – Джефферсон пожирал глазами труп несчастного Редмана, затем устремил свой взор на меня. Правая рука его, искалеченная мисс Шиммер, висела бесполезным грузом, наспех перевязана окровавленной тряпкой, но левая действовала живо и целеустремленно, выказывая большой опыт в подобных делах.
Не все люди одинаково хорошо стреляют с обеих рук. Когда Джефферсон выхватил револьвер, я понял, что он – исключение.
Картина, открывшаяся мистеру Джефферсону, и выводы, которые он сделал из увиденного, были для меня ясны, как солнечный день. Тахтоны оставались невидимы для угольного короля, зато шериф и тело Джошуа Редмана складывались друг с другом легче, чем полдоллара и пятьдесят центов. Любимчик мэра, главный претендент на шерифскую звезду, в разгар неприятных событий ломится в мэрию, под крыло к благодетелю. Зачем? Какая разница, зачем, если Дрекстон наконец решился убрать конкурента? Перед этим шериф защищал Джефферсона перед Сазерлендами, позволил ему спрятаться в конторе от пуль мисс Шиммер, сделать перевязку. Когда все закончится, а все рано или поздно кончается, Джефферсон и шериф выступят единым фронтом против Фредерика Киркпатрика, при котором процветающий Элмер-Крик превратился в гнездо раздора. Шерифу в итоге останется его звезда и яблочные пироги вдовы Махони, Джефферсону – вожделенный нефтепромысел, а там, чем черт не шутит, и мэрское кресло…
Шериф – убийца Редмана. Джефферсон – союзник шерифа.
А напротив стою я, ваш покорный слуга, с револьвером в руке. Я видел, как шериф прикончил своего заместителя. Я достал оружие. Револьвер шерифа разряжен, мой заряжен. Дурная слава Саймона Купера бежит впереди него. Болтают, что Саймон Купер бьет без промаха, а в его пушке сидят раскаяния самого скверного пошиба. Что, по мнению благоразумного мистера Джефферсона, собирается делать мое безумное преподобие?!
И в кого теперь надо стрелять мистеру Джефферсону?
Все эти мысли вихрем пронеслись в моем мозгу. Рука сама подняла шансер, готовясь отправить крупнокалиберное раскаяние в пятно снежной белизны на широкой, как бочка, груди угольщика. Я бы не промахнулся, но в этот момент ложная душа Джошуа Редмана одержала верх над истинной.
Едва различимый взглядом шансфайтера, Редман без сил валялся на земле – дух рядом с телом. Тахтон стоял над ними – я бы сказал, тяжело дыша, но не знаю, дышат ли эти мерзавцы. Кажется, он еще не до конца пришел в себя, терзаем возбуждением схватки. Лучшей возможности для выстрела мне не предоставили бы и все ангелы небес.
Тахтон? Джефферсон?!
Я, Саймон Купер, более известный как Пастор, экзорцист, шансфайтер и узник острова Блэквелла, заявляю вам со всей ответственностью: я бы дорого заплатил, чтобы Господь избавил меня от такого выбора. Но у Всевышнего, похоже, были свои планы на меня.
Два выстрела слились в один.

4
Рут Шиммер по прозвищу Шеф 

Рут стоит на балконе.
Револьвер, который она держит в руке, больше не нужен. Старый добрый «Миротворец», начиненный старым добрым свинцом – собственно говоря, он не участник действия, а всего лишь часть декорации, которой легко пренебречь.
Все шесть пуль занимают свои законные места в каморах барабана. Ни одна птичка не вылетела в широкий мир поискать себе хлеба насущного.
Прямо под Рут, на утоптанной земле, лежит Джошуа Редман. Парень мертвей мертвого, хоть неси к гробовщику. Мисс Шиммер не смотрит сейчас на мир взглядом шансфайтера, но она поклялась бы чем угодно, что над телом в растерянности топчется иной Джошуа Редман, бесплотная тень – живей живого, но это вряд ли надолго.
– С вами все в порядке, ваше преподобие?
– Да, мэм.
Пастор прячет шансер в кобуру. Зрение Рут не отличается от зрения любого другого человека, но она уверена: возле тела Джошуа Редмана, возле души Джошуа Редмана – короче, рядом с ними обоими догорает овсяная каша.
Тахтона больше нет. Иначе надо принять за факт, что Саймон Купер промахнулся, а такой факт безумней всего, случившегося в Элмер-Крик за последние дни.
Я в ложе, думает Рут. Я в ложе оперы, по доллару за билет. Что играют? Не знаю, но трупов больше, чем я предполагала вначале. У спектакля, надо признать, сюжет не из банальных. Будь он другим, Джефферсона убила бы я. Месть за отца, джентльмены аплодируют, леди утирают слезы батистовыми платочками.
Тот вариант, который видит Рут, им бы не понравился.
Застреленный медведь горой возвышается на крыльце шерифовой конторы. Сам шериф забился в дальний угол веранды, вжался спиной в перила. Похоже, Дрекстон невменяем. Дальше по улице, у разгромленного магазина Фостера, старик-китаец опускает винтовку.
Досточтимый Ван готов стрелять еще и еще, но в этом нет необходимости.
«Это винтовка моего отца. После переезда в Осмаку он четыре с половиной года был охотником на бизонов. Когда огромный бык искалечил его, мы с трудом уговорили моего отца бросить это занятие…» 
Рут стоит на балконе.
Револьвер, который она держит в руке, еще может понадобиться. Шесть пуль сидят в каморах барабана, словно узники в тюремных камерах; тоскуют, ждут приказа об освобождении. Кажется, они дождутся. Это понимает и старый горбатый китаец – досточтимый Ван опять вскидывает винтовку к плечу.
Черная тень летит с крыши конторы на крышу веранды, а с нее – на голову шерифа. Одна, другая, третья. Слышен задушенный хрип – должно быть, Дрекстону перехватили локтем горло. Кто бы это ни был, стрелять нельзя. В темноте и тесноте легко дать промах, а мисс Шиммер вовсе не улыбается прикончить жирного любителя яблочных пирогов – и потом объясняться с недоверчивым судьей, доказывая, на чьей стороне она сражалась. Вряд ли судья примет во внимание душевное потрясение женщины, на руках которой скончался горячо любимый отчим, в юности заменивший ей отца…
Душевное потрясение и Рут Шиммер? Ни один суд не поверит.
– Где Горбатый Бизон? Вести нас к вождь!
Банк догорает. Бледный свет луны падает на веранду конторы. Если партер нуждается в биноклях, то из оперной ложи балкона все видно как на ладони. Хвост Оленя – о, Рут узнаёт молодого индейца! – словно возлюбленную, держит в объятиях шерифа Дрекстона. В опасной близости от яремной жилы пленника блестит лезвие ножа. Еще двое шошонов крадутся к дверям, готовые распахнуть их в любую секунду.
– Свобода Горбатый Бизон! Ты понять?
За конторой ждут лошади, Рут слышит их ржание.
Двери распахиваются без участия индейцев. Не торопясь, с достоинством истинного сына прерий из конторы выходит Горбатый Бизон. За ним следует шаман, любимец духов. Шошонов сопровождают помощники шерифа – если Рут не подводит память, покойный мистер Редман звал их Недом и Гансом.
Руки помощников подняты вверх.
Горбатый Бизон произносит два-три слова на языке, неизвестном Рут. Хвост Оленя отпускает шерифа, толкает обратно к перилам. Не обращая внимания на Дрекстона, спрятавшего голову между колен, вождь спускается с веранды, ждет, пока его догонит шаман. Задрав голову, Горбатый Бизон смотрит на балкон, вероятно, рассчитывая найти там мэра, отдавшего приказ об аресте. Вместо мэра он находит мисс Шиммер – длинный пыльник, шляпа, две кобуры – и на лице вождя, на этой деревянной маске, лишенной всяческого выражения, появляется что-то, похожее на человеческое чувство.
Удивление?
Когда индейцы уходят к лошадям, их никто не останавливает.

5
Джошуа Редман по прозвищу Малыш 

Тахтон кричал.
Господи, как же он кричал!
Ослепительно-белая молния ударила из ствола армейского «Фронтира» прямо ему в грудь. Казалось, это не грудь, а гонг, огромный барабан с туго натянутой кожей – такой вопль исторгся наружу: бесконечный, рвущий душу в клочья. Он длился и длился, пока тахтон разбухал пузырем…
Нет, сэр. Целой гроздью пузырей.
Ужасные виноградины лопались одна за другой, высвобождая пряди грязно-белого тумана. Пряди змеились, всасывались в землю, в дверь и стены мэрии, в перевернутую тележку зеленщика. Одна было поползла к Джошу, но на полпути опала без сил и расточилась.
Прошла вечность, пока крик смолк. Каша, бурлящая на том месте, где еще недавно стоял тахтон, выкипела, подернулась грязной коркой, осела сама в себя. Не осталось ничего, сэр. Правду вам говорю, совсем ничего.
Вот теперь – всё. Действительно всё.
Джош стоит над мертвым собой. Странное дело, думает он. Улыбаюсь, надо же! С чего бы это? Чему тут радоваться, а?
Подходит преподобный, сует шансер в кобуру. Он хочет положить руку Джошу на плечо, но в последний момент сдерживает порыв. И правильно, все равно не получится. С балкона на них смотрит мисс Шиммер. Или она смотрит только на пастора?
Джош не уверен, что Рут его видит.
Жаль, хотелось попрощаться. Ничего, переживем как-нибудь – тут и переживать-то осталось маловато, сэр. Исповедаться, что ли, как мистер Пирс? Нет, поздно. Над головой черное небо и белые звезды. С чего бы это они такие белые? Это не звезды, это рожки люстры. Джош помнит люстру, сжился с ней, сроднился, только сейчас ему не страшно.
Это его  люстра. Пусть падает.
Люстра пусть падает, а Элмер-Крик пусть стоит.
– Помолитесь за меня, преподобный.
Пастор кивает.
Падучим созвездием люстра срывается с небес. Рушится на голову, накрывает, окружает со всех сторон, затмевая сиянием все остальное.
– Прощайте, мистер Редман, – долетает издалека.
Джош смеется. Успели, мы все-таки успели попрощаться.
– Джош, мэм. Просто Джош, ладно?
Вряд ли она его слышит.

Эпилог
на земле

Утреннее солнце расчерчивает Элмер-Крик тенями. Тени ровные, лиловые, их словно проложили под линейку. Веселой струей плещет вода из напорной колонки. Чернокожий помощник шерифа, обнаженный по пояс, заканчивает мыться. Играет мышцами, фыркает, словно норовистый жеребец, приветливо машет рукой.
Лошади оседланы. Пожитки собраны.
Пора в путь.
– Я ваш должник, мистер Ли.
В ответ старик-китаец низко кланяется Пастору. С его спиной это настоящий подвиг, но Ли Ван справляется.
– Это мы в долгу перед вами, – переводит бакалейщик хриплое мяуканье тестя. – Вы и мисс Шиммер – победители яомо. Вы спасли город. Примите нашу благодарность, теперь нам не нужно уезжать. Мы будем жечь свечи на алтаре в память о вас.
Кланяются двое: раз, другой, третий. Поклонам нет конца.
О том, кто спас преподобному жизнь, прикончив Джефферсона, в городе судачат с самого утра – и будут чесать языки до скончания времен. Выдвигаются разные версии, за которые передрались бы столпы желтой прессы – «The New York World» и «The New York Morning Journal». Стрелка́ в суматохе никто не разглядел, а Рут с Пастором отмолчались. Когда шошоны, забрав вождя с шаманом, уехали, досточтимого Вана уже не было поблизости.
– Не стоит преувеличивать наши заслуги, – проповедник открыл было рот, но Рут опережает его. Впрочем, можно не сомневаться, что Пастор хотел сказать то же самое. – Благодарить, между нами, следует мистера Редмана и мистера Пирса. Я имею в виду настоящих  Редмана и Пирса.
Кланяются трое: миссис Ли тоже здесь.
– Без них у нас бы ничего…
– Без них, – повторяет Пастор.
Оба замолкают, отворачиваются.
На лицо преподобного наползает тень. Облако, закрывшее солнце, здесь ни при чем. Рут тоже корит себя. Хотелось бы знать, за что? Проклятое «если бы» не дает ей покоя. Выйди она на балкон чуть раньше; открой тахтону дверь; повтори с тахтоном Джошуа Редмана трюк, который провернула с тахтоном Бенджамена Пирса… Тело Джоша было моложе, крепче. Душа тоже пребывала в лучшем состоянии, чем душа Бена. Все возможно, если помахать кулаками после драки, исправить задним числом…
Если бы.
– Все наладится, мистер Ли. Теперь я спокойна за вас.
Общие слова – спасение, когда нечего сказать.
– Наладится! Обязательно!
Оптимизм – второе имя бакалейщика:
– Уже налаживается!
Залихватский визг пил. Бойкий перестук молотков. Хочется верить, что мистер Ли прав. Элмер-Крик – живучий городок, такие быстро приходят в себя.
– Счастливо оставаться, – пастор касается края шляпы. – Даст Бог, свидимся.
– Да сопутствует вам удача…
– Нам. Всем нам.
– …и счастливая звезда пусть светит вам в вышине.
– Звезда? Счастливая? Спасибо, звезда не помешает.
Кривая усмешка, к какой губы Рут привыкли с давних пор, внезапно превращается в улыбку. Надо же, удивляется мисс Шиммер. Смотри-ка, не разучилась.
Лошади идут шагом. Всадники едут бок о бок.

⁂

Признаться, Рут опасалась, что бойни не миновать, несмотря на все усилия. От салуна к конторе уже валила толпа. К Сазерлендам прибыло подкрепление: лихая семейка в полном составе плюс десяток работников с промысла. Грохотали копыта: люди Джефферсона тоже скакали на площадь. Уцелевшие МакИнтайры собрали вокруг себя отряд вооруженных сторонников – и не собирались сидеть сложа руки. Убедившись, что с их семьями все в порядке, добровольцы подтягивались отовсюду.
Кто виноват? Что делать? В кого стрелять?
Люди, они такие.
Винтовка старого китайца рявкнула как нельзя вовремя. Прикончив Джефферсона, досточтимый Ван одним выстрелом убил не двух зайцев, а с полдюжины гризли!
– Джефферсона застрелили!
– Кто?!
– Какая разница?! Туда ему и дорога!
Как ни странно, никто не пальнул в Макса Сазерленда после этих слов. Люди качались в седлах, переминались с ноги на ногу, чесали в затылках. Безумие отпускало, развеивалось дымом прогоревшего костра. Первыми двинулись прочь МакИнтайры. Убийца мертв, справедливость восторжествовала – что им здесь делать? Угольщики и нефтяники еще с минуту буравили друг друга тяжелыми взглядами, а там и потянулись в разные стороны. Враг одних и предводитель других коченел возле конторы шерифа. За кого теперь воевать? Против кого? Были счастливы и добровольцы, избавившись от необходимости отрабатывать жалование с риском поймать пулю не за понюшку табака.
Про индейцев даже не вспомнили.
– Раненых несите ко мне!
Доктор Беннинг уперся ногами в землю так крепко, как способен только пьяный в дым мужчина, уверенный в своей несокрушимой трезвости.
– Ко мне!
Напротив встал доктор Стрэтч, щеголь в котелке и атласном жилете.
Беннинг смерил соперника оценивающим взглядом:
– Не беспокойтесь, коллега! Этого добра на двоих хватит. Эй, бездельники, пошевеливайтесь! И ви́ски тащите…
– Три галлона, – поддержал Стрэтч. – Нет, пять!
Элмер-Крик захлебнулся от изумления:
– На что вам столько?
– Для дезинфекции! – рявкнули доктора.

⁂

В витрине «Универсального магазина Фостера» вместо манекенов трудятся рабочие: вставляют новое стекло. Дама и джентльмен, выточенные из дерева, стоят на улице, придирчиво наблюдая за работой. Оба пострадали от грабителей: у джентльмена пропали пиджак и левая рука, у дамы – шляпка и парик.
Дикий Запад, всякое бывает.
– Мисс Шиммер? Преподобный? Доброго вам утра!
Женщина глядит из-за забора. В заборе мелкой щепой топорщатся отметины от пуль. Чепец хозяйки сбился на затылок, на волю выбрался любопытный рыжий локон. Двор завешен свежевыстиранным бельем, которого хватило бы на полк драгун. Женщина смеется: это утро для нее и впрямь доброе.
– Уезжаете?
– Увы, – пастор разводит руками. – Всему свое время: время рождаться и время умирать, время войне и время миру.
– И время счастливого пути!
– А вам счастливо оставаться. Храни вас Господь!
В конторе шерифа помощники меняют дверь. На плотников мэр средств не выделил – пусть закон справляется сам. Что ж, закон справляется. По соседству разбирают обгорелые развалины банка. Об ограблении сообщили телеграфом в Майн-Сити, оттуда вскоре должны прибыть федеральные маршалы.
– Мисс Шиммер? Преподобный?
Балкон мэрии – наблюдательный пост властей. Мистер Киркпатрик чисто выбрит, одет с иголочки. Благоухание одеколона и аромат дорогих гаванских сигар чувствуются даже снизу.
Рут не выдерживает, чихает.
– Будьте здоровы!
– Доброе утро, сэр.
– Доброе? Добрейшее!
Пастор и Рут рады за мэра. Во всяком случае, мистер Киркпатрик понимает их молчание именно так.
– Позвольте полюбопытствовать, куда это вы?
– Уезжаем.
– Вы покидаете Элмер-Крик?! Какая досада!
Брови мэра взлетают на лоб, голос наполняется скорбью.
– К нашему великому сожалению. – Пастор сама вежливость. – Не смеем более злоупотреблять вашим гостеприимством.
– Мне слышится сарказм, ваше преподобие? Вы имеете на него полное право. Но оглянитесь! Элмер-Крик – феникс, восставший из пепла! Бросьте взор на этих усердно трудящихся людей! Узрите улыбки на их лицах! И вы сами поймете, что ваше место здесь. Преподобный! Мисс Шиммер! От всей души предлагаю вам задержаться в Элмер-Крик подольше!
Это последнее, чего Рут желает.

⁂

Когда мэр очнулся, увиденное привело его в восторг. Нет, речь шла не о руинах банка и трупах на площади. Впрочем, чего греха таить, парочка мертвецов пришлась мэру очень даже по душе – мистер Нинимби, он же Бенджамен Пирс, и Вильям Джефферсон, положивший свой вороватый глаз на нефтяной промысел, были просто подарком на день рождения.
Все остальное – издержки.
Стрельба к тому времени прекратилась, беспорядки закончились, а главное, сам Фредерик Киркпатрик был жив и невредим. Благодарить за это, как он считал, в первую очередь следовало Создателя, а во вторую – мисс Шиммер, решимость и меткость в одном лице. Нет, мисс Шиммер – в первую! Боже, эта женщина выбила револьвер из руки Джефферсона с пятидесяти ярдов!
Лучшего телохранителя и желать нельзя.
Да и такой лихой священник, как преподобный Купер, городу совсем бы не помешал…

⁂

– Вы никогда не думали прекратить странствия? Обрести крышу над головой? Приличный доход? Обзавестись домом, хозяйством?
О, у мистера Киркпатрика всегда найдется пара тузов в рукаве!
– Дом у меня есть, сэр.
Надо будет навестить маму, отмечает Рут. Сообщить ей о смерти Бена. Лучше это сделаю я, чем кто-то другой. Погощу с недельку…
– Наши прихожане будут вас на руках носить, преподобный!
– У вас уже есть священник. Я бы не хотел переходить ему дорогу.
– Чепуха! – мэр машет рукой с восхитительной беззаботностью. – Вы не отберете хлеб насущный у преподобного Элайджи. Город растет, скоро сюда дотянут ветку железной дороги. Нам потребуется вторая церковь. Ее проект я согласую с вами лично! Что скажете?
Не дожидаясь ответа, он переключается на Рут, стреляет с двух рук:
– А из вас, мисс Шиммер, выйдет отличный шериф! Мистер Дрекстон, к сожалению, больше не может исполнять свои обязанности. Сейчас его временно замещает мистер Хэтчер. Но грядут выборы – уверен, у вас есть все шансы на звезду. Полагаю, такой шериф, как вы, заслуживает вдвое большего жалования, чем этот бездельник Дрекстон!
– Заманчиво, не скрою. К сожалению, я вынуждена отказаться.
Пастор надвигает шляпу на лоб:
– И я следом за мисс Шиммер. Новая церковь? Выборы шерифа? Храни Господь Элмер-Крик! Прощайте, мистер Киркпатрик.
– До свиданья, преподобный! До свиданья, мисс Шиммер. Искренне надеюсь, что со временем вы передумаете. Когда это случится, Элмер-Крик – и я первый! – встретим вас с распростертыми объятиями!
Если Рут чего и не хватает, так только объятий мэра.
У лавки «Абрахам Зинник: всё для шансфайтеров» они спешиваются. Через окно видно: винтовки и револьверы вернулись на свои законные места. Вряд ли все, но бо́льшая часть точно. У прилавка мужчина в потертой куртке с бахромой и мексиканском сомбреро заканчивает разговор с Абрахамом:
– Итак, мы в расчете?
– В расчете, мистер Трейси. Хорошего вам дня.
Торговец сгребает с прилавка пригоршню монет. С глухим звяканьем они падают в ящик для денег. Мистер Трейси с улыбкой рвет в мелкие клочки какую-то бумажку – должно быть, долговую расписку – и покидает лавку.
– Здравствуйте, мэм. Здравствуйте, преподобный.
– И вам не хворать, Абрахам.
Не хватает пары револьверов и старой винтовки Генри. Похоже, за недостачу заплатил мистер Трейси.
– Чем могу служить?
Какой-то миг Рут колеблется.
– У вас есть раскаяния? Благословения?
– Разумеется, мэм.
– Почему вы никогда мне об этом не говорили?
– А разве вы когда-нибудь об этом спрашивали?
– Справедливо. Тогда мне три раскаяния и два благословения.
– Большие или малые?
– На ваш вкус.
– Тридцать восьмой, как обычно?
– Я не меняю привычек.
– Будете в наших краях – заходите. Постоянным клиентам – скидка.
– Зайдем, Абрахам. Уж будь уверен.

⁂

Окраина города остается за спиной.
Копыта лошадей вздымают пыль. Огненным шлейфом она стелется позади, подсвеченная солнцем, ползущим к зениту. Ветер несет запахи полыни и шалфея.
– Куда вы собрались, преподобный?
– В Каспер. Мне нужно рассказать о случившемся здесь. Обсудить, что нам делать дальше.
Рут не спрашивает, кому это – «нам».
– Спутники вас не слишком раздражают?
– Долг пастыря – смирение. Почту за честь, мисс Шиммер.
Саймон Купер достает губную гармошку. Что-то вспоминает, прикрыв глаза. Псалом? Мелодию Рут узнает с первых тактов. Нет, не псалом.

– Старина Дэн Такер был малый лихой,
Рожу он драил сковородой,
Волосы колесом от фургона чесал,
С зубной болью в пятке он помирал…

Эпилог
на небесах

– Не плачь, не надо…
Мужчина обнимал женщину в больничном покое. Халат, наброшенный на плечи, норовил сползти, мужчина подхватывал его одной рукой, возвращал на место и снова заключал женщину в объятия:
– Все будет хорошо, верь мне!
Сказать по правде, Джошуа Редман не сразу понял, что это больничный покой. Сперва мучился догадками, а потом как кто-то перевел ему с чужого языка на родной. Длинный коридор, двери туда, двери сюда. Стеклянные двери, сэр! Стены выкрашены в бледно-зеленый цвет, пол застелен циновками, каких Джош отродясь не видывал. В начале коридора за стойкой, похожей на барную – сестра милосердия.
Ну, наверное, сестра. Чепца нет, вместо него смешная шапочка.
Сестра держала в руках плоскую коробочку – портмоне, что ли? – уставившись на нее, будто пьяница на бутылку. Джош подошел ближе: мать честная! Поверхность портмоне светилась, по ней бегали человечки. Одного сестра пощупала пальцами, он стал больше, еще больше: вот уже только лицо на все портмоне. Говорит, шевелит губами, а не слышно ничего. Сестра полезла пальцем в ухо, затолкнула поглубже синюю пуговку. Поднесла портмоне ко рту, ответила что-то.
Пуговицу в ухо! Ей-богу, не вру, сэр!
– Доктор Голдберг сейчас выйдет к вам, – сестра перевела взгляд с чудно́го портмоне на мужчину с женщиной. – Подождите немного.
Я умер, отметил Джош. Точно умер, без вариантов. Это рай? Непохоже, разве что райский лазарет. Ад? Ну, это совсем ни в какие ворота… Чистилище? Здесь плачут, значит, страдают.
Женщина плачет, это точно.
Стеклянная дверь открылась. В коридор вышел джентльмен плотного телосложения, одетый в салатный, под цвет стен, комбинезон. Лицом джентльмен напоминал доктора Беннинга, но трезвого, что разрушало все сходство.
– Надо надеяться, – сказал доктор.
Тугая складка между сдвинутыми бровями противоречила сказанному.
– Гарантий дать не могу, сами понимаете. Но надежда остается…
Дальше Джош не слушал. Повинуясь наитию, исходившему из самой глубины души, он вошел в дверь, откуда минутой раньше выбрался джентльмен в комбинезоне. Все вокруг вызывало трепет – наверное, так чувствует себя рыба, если заставить ее летать! – все было незнакомым, но внутренний переводчик спасал, разъясняя: иди, стой, нажми здесь, толкни, входи.
Ничего не произошло – материальные предметы игнорировали призрака – но Джош тем не менее вошел.
На койке лежал мальчик лет десяти, укрытый простыней до подбородка. Тонкие руки покоились на простыне, в левой торчала темно-красная пиявка, присосавшись к вене. От пиявки вверх тянулся шланг – вроде садового, но гораздо тоньше – уходя к металлической стойке с бутылкой из бычьего пузыря, перевернутой вниз горлышком.
Еще один тоненький шланг выгибался под носом мальчишки на манер потешных усов. Для маскарада скорее подошли бы усы с завитыми кончиками, но вряд ли это был маскарад.
– Привет, – сказал Джош.
И не узнал своего голоса. Словно осенняя листва прошуршала:
«Привет. »
Мальчик открыл глаза:
– Привет. Ты кто?
– Джошуа Редман. Можно просто Джош.
Внутренний переводчик дал маху. Джош готов был поклясться, что вместо всего того, что он произнес, в палате прозвучало одно-единственное слово:
«Тахтон.» 
– Тахтон? Странное имя.
Палата, сэр! Ну точно, палата в лазарете! Джош огляделся по сторонам. Да, в мире, где началась и закончилась короткая жизнь Джошуа Редмана, так не ухаживали бы и за президентом, получи он пулю в спину от какого-нибудь психопата! Доктор Беннинг рассказывал, что гнусные коновалы, спасавшие беднягу Джеймса Гарфилда после покушения, залезли в рану грязными пальцами, вызвав гнойное воспаление, взорвавшее и без того слабое сердце Гарфилда.
Пациент здешнего лазарета, вне сомнений, мог рассчитывать на иное обращение.
«А ты кто?» 
Мальчик ответил, но Джош не сумел разобрать.
– Ты призрак?
«Я тахтон.» 
– У тебя же тела нет!
«У меня нет тела.» 
– Скажешь, ты всегда таким был?!
«Я не всегда… Нет, не всегда.» 
Что это за место? Что это за место такое, где для открытия черного хода достаточно парнишки на больничной койке? Не горящий поселок амишей, не бойня в Элмер-Крик! Ребенок в лазарете: тощие руки, пиявка у вены, гарантий нет, но надежда остается – и нате вам, мистер Редман, добро пожаловать! Если это здесь плохо, как же тогда здесь хорошо?
Черный ход представился Джошу трубкой вроде той, что тянулась от пиявки к бутылке из бычьего пузыря.
– Посидишь со мной? – спросил мальчик. – Здесь очень скучно…
А ведь я смог бы его подлечить, подумал Джош, не отрывая взгляда от исхудавшего, бледного лица и светлых волос, разметавшихся по подушке. Если он пустит меня в себя, я его вылечу! Еще не знаю как, но вылечу, Богом клянусь! Потом ему нужно будет драться, потом спасаться от врагов, потом еще что-нибудь. Он пустит меня во второй раз, в третий, десятый…
Что же мне теперь делать, а? Что, сэр?!